Ньеман, не ответив, начал спускаться по ступенькам. В холле стояла кофемашина, и он устремился к ней, вспомнив, что не позавтракал в Стеклянном Доме от злости на Ивану.
– Согласны, что Крауса сейчас отпускать нельзя?
Ньеман тщетно пытался «расшифровать» надписи на немецком, мысленно кляня чертов агрегат.
– Безусловно. Он мог что-то видеть, когда бродил той ночью по лесу… Придется взять его в оборот. Вы де́ржите в курсе кольмарскую жандармерию?
Он ни за что не угадает, на какую кнопку жать, но у бородатого немца спрашивать не станет. Ни за что. Из французского тщеславия.
– Разве это не ваша обязанность? – удивился Кляйнерт.
– Пусть лучше сведения исходят от вас, – сказал Ньеман, гипнотизируя дозатор.
– Что вы хотите выпить? – со вздохом поинтересовался комиссар.
– Выпить? А… кофе.
Кляйнерт вынул из кармана монету и мигом укротил машину.
– Не понимаю ваших отношений с французскими жандармами… – как бы между прочим бросил он, когда черная жидкость полилась в стаканчик.
– У ребят появилось чувство, что у них отобрали дело.
Немец протянул сыщику кофе:
– Подождите меня здесь, я должен проинструктировать моих людей.
Ньеман кивнул, соглашаясь, и сделал первый глоток: вкус оказался лучше, чем он ожидал. Центральный участок Фрайбурга-им-Брайсгау был не слишком многочисленным, здесь работало человек пятьдесят в синей форме, но были и такие, кто носил оливково-зеленые кители и серые брюки. Ньеман не понимал, кто здесь из федеральной полиции, а кто из местной…
На третьем глотке в холле со стенами цвета ржавчины появилась Ивана. Пьеру пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы с ходу не наорать на нее, но он справился, промолчал и остался стоять неподвижно со своим кофе. Образцовый пример холодной ярости невозмутимого шефа.
– Где ты была?
– Я же написала – ездила поговорить с гувернанткой Юргена и Лауры.
– На моей машине?
– Не волнуйтесь, ваша бесценная тачка в порядке. Я очень старалась не осквернить ее женскими ручками.
Ньеман скрыл облегчение за невозмутимостью, понимая всю позорность своей влюбленности в кучу железного лома. Он держал паузу, краем глаза посматривая на напарницу. Она налила себе чай с пряностями, изображая оскорбленную невинность, потом нарушила молчание, спросив:
– Что там с Краусом?
– Полная туфта. А как нянька?
Ивана пересказала шефу интересную историю о двух детях, выросших в противоречивой обстановке, предоставленных самим себе и… вынужденных подчиняться железной дисциплине, терпеть равнодушие родителей, холодность гувернантки и прямолинейность образования.
Еще одна история богатых мерзавцев. Этого Ивана не сказала, но подумала. Ньеман прекрасно знал, что происхождение хорватской сироты и ее образование под «крылышком» соцзащиты принесли ей только беды и огорчения. Неудивительно, что лейтенант Богданович считала всех богачей дерьмом, а беднякам приписывала кучу добрых чувств.
Он был намного старше, спокойнее и знал, что убежденность такого рода ложна, как, впрочем, и ее альтернатива. Силы распределены умнее, добро и зло бывают с бумажником и без.
Самым важным в откровениях гувернантки Ньеман счел ее уверенность в том, что убийца непременно нападет на графиню. Клан Гейерсбергов подобен гидре, и отсечь необходимо все головы – так, видимо, считает душегуб. Но во имя чего? С какой целью?
– Ты продвинулась с происшествием на охоте?
– В Сети – ноль, сегодня утром нужно посмотреть, что пишут в ассоциациях. Лоретта Кауфман уверена, что в лесах Гейерсбергов таких проблем не может быть по определению. Они ничего не оставляют на волю случая.
– Ивана!
К ним быстрым шагом приближался Кляйнерт. Со вчерашнего дня немец явно продвинулся в своих симпатиях к маленькой француженке.
– Удалось поспать хоть немножко? – с улыбкой спросил он.
Ивана кивнула, покраснела, привычно отреагировав на проявленное внимание, и потупилась.
– Как вам наш аюрведический чай? Он помогает…
– Может, хватит? – грубо вмешался в разговор Ньеман. – Продолжим любезничать или начнем работать?
Кляйнерт подобрался, как солдат, призванный к порядку командиром.
– Найду нам кабинет, где можно будет поговорить, – «доложил» он.
В этот момент завибрировал телефон Ньемана: звонил Филипп Шуллер, «исследователь/семейный врач/любитель собак».
– Я насчет вашего ночного пса…
Образ черного чудища взорвал мозг майора.
– Вам прислали тело? – спросил он «приторным» тоном.
– Приезжайте немедленно!
Теперь он видел ее – слишком четко, слишком близко, слишком черную – на прозекторском столе, под резким, насилующим светом хирургических ламп. Огромная уродливая морда, широкая на конце, как у акулы-молот. Отвислые фиолетовые губы, вздернутые над клыками, способными вырвать человеку кадык так же легко, как щенок ловит мячик… Тело в жесткой черной шерсти сохраняло напряжение последнего усилия, но кровь уже свернулась. Даже мертвым пес напоминал гигантский кулак в кожаной перчатке, готовый раздробить жертве кости лица.
