— Нет, не буду, — парировал Томаш, подыскивая что-то в Библии. — Он действительно запрещал разводы, но делал это строго в рамках Священного Писания. Достаточно посмотреть картину, описанную Марком в 10:2–9: «Подошли фарисеи и спросили, искушая Его: позволительно ли разводиться мужу с женою? Он сказал им в ответ: что заповедал вам Моисей? Они сказали: Моисей позволил писать разводное письмо и разводиться. Иисус сказал им в ответ: по жестокосердию вашему он написал вам сию заповедь. В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает», то есть Иисус говорит, что Моисей позволил разводиться только «по жестокосердию вашему», а не потому, что развод является чем-то священным. Посчитав, что постановкой данного вопроса подвергается сомнению воля Господня, Иисус подчеркивает, что священным является союз, Богом благословенный, а вовсе не право на развод. Перед нами очередное, типично иудейское толкование. Рукописи Мертвого моря свидетельствуют, что у еще одной еврейской группировки — ессеев были похожие взгляды на проблему брака и развода. Были евреи, относившиеся либерально к данной тематике, а другие, наоборот, выражали консервативное мнение. В этом случае Иисус примкнул к консерваторам.
Валентина снова заерзала на своем месте, скрестив ноги теперь уже в другую сторону.
—
— Кто бы спорил! Хотя эти темы и доминировали в его дискуссиях с фарисеями на протяжении всех Евангелий, он затрагивал, безусловно, и другие вопросы. Некоторые из них, более значительные, касались этических и богословских проблем.
— Вот! Вот о чем я и твердила все это время! — не могла сдержать своей радости Валентина. — Иисус затронул глубинные проблемы! И именно в их решении он разошелся с иудеями и превратился в основателя христианства!
Томаш глубоко вздохнул и посмотрел на Гроссмана, продолжавшего невозмутимо следить за дебатами гостей. Затем он взглянул на собеседницу, прикидывая, как лучше сказать то, что у него давно уже вертелось на языке. Надо бы, конечно, подключить все свое воображение и придумать какой-либо изящно-дипломатический подход, но сил в эту позднюю пору уже не было никаких. Лучше, пожалуй, ускорить процесс, да и дело с концом. Грубиян, так грубиян.
— Вы еще не поняли, дорогая подруга, каково самое последнее следствие того, что Иисус был иудеем?
— Иудеем, основавшим христианское учение!
— Нет-нет! — возразил ученый чуть нетерпеливо. — Христос не был христианином.
Ночь опустилась на Иерусалим. Пользуясь наступившей темнотой, Сикариус приблизился, соблюдая присущую ему осторожность, к окну и заглянул внутрь. Увидел трех человек, беседующих на диване, и стал приглядываться к их лицам. Одно из них было женским, а вот второе оказалось очень похожим на то, что он видел на фотографии, присланной шефом по электронной почте.
—
Вот она — цель.
Убедившись, что историк никак не может помешать его дальнейшим действиям, Сикариус скрылся в темноте. Сначала он пересек улицу, прошел мимо узкой лесенки, что вела в уже закрытую библиотеку, и попал в жилую зону
— Пятнадцать, — шепнул он сам себе. — Номер пятнадцатый.
В потемках стал искать дверь в комнату Томаша. Узнать, в каком номере тот жил, было несложно: вечерком он тихо присел в незаметном уголке так, чтобы видеть стойку администратора, и вскоре зафиксировал, ключ с каким номером был выдан его «клиенту». С номером пятнадцать.
Передвигаясь во мраке, Сикариус тем не менее разглядел дверь с тринадцатым, затем с четырнадцатым номерами. И вот он — пятнадцатый. На всякой случай посмотрел во все стороны — нет ли слежки. Быстро вытащил из кармана дубликат ключа от номера, украденного в комнате горничных, куда он пошел прямо из холла, и вставил его в замок. Тихий щелчок, и дверь открылась.
Не теряя времени, Сикариус вошел, закрыл дверь и включил фонарик. Луч света пробежал по комнате, заглядывая во все углы. В этом отеле он был впервые и удивился, какие же просторные номера в
Он прошелся по комнате, заглянул в туалет, шкаф, на террасу и даже в маленький холодильник. Ему надо было выбрать, где укрыться. «Что лучше?» — заметался луч фонарика, как будто он решал, а не его хозяин.
— Проклятие! Чуть не забыл! — пробурчал он себе под нос.
Подошел к кровати — широкой, с одеялом, сложенным у ног, с пышными подушками, придававшими ей помпезный вид. Из кармана брюк он вытащил сложенный пополам лист бумаги, раскрыл его и проверил запись, посветив на нее фонариком: «Тот ли листок взял?»
Нет, не ошибся.
