Он сделал пару шагов к прикроватной тумбочке и подсунул листок под стоявший на ней ночник. Отступил назад и оценил сделанное — хорошо, однако. Лучше заранее все спокойно подготовить, чем потом шарахаться. Кто знает, как все сложится? А так послание уже на месте.
Опять посветил себе на руку, в которой была еще одна бумага — с инструкциями, присланными шефом по почте. Не хотелось допускать ошибок. Следовало все тщательно сверить.
Вернулся в центр комнаты и снова стал играть со светом, пытаясь понять, где, черт возьми, лучше всего спрятаться? Там? Здесь? Или?
— Я понял!
Он придумал, где самое удобное местечко! Спасибо тебе, Господи, вразумил! Какой сюрприз ждет господина Норонью, когда он войдет в свой номер! Ах, скорей бы уже этот момент настал! Вне всякого сомнения, это укрытие — самое… самое…
Совершенное.
Валентина гневно тыкала пальчиком в сторону Томаша и вся дрожала от негодования, как жертва на судебном процессе при виде своего мучителя.
— Знаете, — взревела она, — знаете, кто вы такой?! Вы — антихрист!
Историк рассмеялся.
— Кто? Я?
— Да! Антихрист! — Она возвела очи долу, словно требуя срочной связи со Всевышним. —
Несмотря на весь этот мелодраматический антураж, она, похоже, говорила вполне серьезно. Еще не зная, как следовало бы прореагировать на эту репризу, Томаш не удержался от короткого смешка; ему даже показалось, что разумнее всего отнестись к этому протесту с юмором.
— Если хотите, я могу и помолчать.
— Аллилуйя! — возликовала итальянка, вознеся руки к небу. — Аллилуйя! Действительно, будет лучше, — она бросила на него быстрый взгляд, — если вы замолчите! Уф, это уже невозможно слушать!
Арни Гроссман решительно заворочался в своем углу.
— Погодите! Это неправильно! — вмешался он, выступая в роли адвоката, собирающегося обжаловать решение. — Мне все-таки нужно знать, почему сикарии решили вдруг указывать на подделки в Новом Завете. Это может оказаться ключевым пунктом для разоблачения тех, кто стоит за этими убийствами…
Томаш смотрел выжидательно то на одного, то на другого собеседника.
— Ну, так что? Я продолжаю или умолкаю? Решайте!
Валентина вздохнула и обреченно махнула рукой.
— Говорите, что уж…
Историк собрался с мыслями и двинулся по наикратчайшему и лучшему, на его взгляд, пути.
— Итак, хотелось бы, чтобы вы уяснили, что Иисус был стопроцентным иудеем.
— Только в быту! — не удержалась Валентина. — А в этику и теологию он привнес много нового, создав, признаете вы это или нет, основу христианской религии.
— А примеры этого «нового»? Вот скажите, какова центральная идея христовой веры? — пристально посмотрел он на итальянку.
— Возлюби ближнего своего.
Он повернулся к Арни Гроссману.
— А какова основополагающая идея веры иудейской, на чем зиждется ваша религия?
— Несомненно, на Шиме, — тотчас отозвался израильтянин и для примера, прикрыв глаза правой рукой, стал читать молитву, которую он возносил Господу каждую субботу в синагоге или у Стены плача. — «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим и всею душою твоею и всеми силами твоими!»
Пока Гроссман творил молитву, Томаш искал в Библии нужный ему фрагмент.
— Шима появляется во Второзаконии, в стихе 6:4, — уточнил он. — Но сейчас я процитирую вам Евангелие от Марка, 12:28–30: «Один из книжников, слыша их прения и видя, что
Валентина взяла Библию из рук Томаша и проверила цитату.
— Хорошо, допустим, Иисус говорит, что Шима превыше всего. Но вот читайте дальше. Почему вы остановились? А дальше Иисус утверждает: «Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет». — Она расцвела. — Вот видите?! Вот видите?! И пусть Иисус поставил на первое место любовь к Господу, как и прочие иудеи, но он тут же ввел богословское новшество: установил любовь к ближнему, как вторую из величайших заповедей! И это — абсолютная новация! И на этой идее и основывается христианство!
Историк посмотрел на нее с состраданием.
— Вы уверены?
