– Ей сообщили о прибытии посланника Орио, – промолвил Луиджи, когда Великая Отравительница скрылась на улице, – и совсем скоро она узнает, что Карло Базаччо и Филипп де Гастин – два разных человека, и если Карло Базаччо способен вызвать у нее столь же нежные чувства, какие внушал ей Филипп де Гастин…
Последний нахмурился.
– Мы же договорились, Филипп, – продолжал Луиджи, – вести сражение по всем фронтам, поклявшись друг другу в том, что не будем пренебрегать никакой атакой, которая заставит наших врагов страдать!
– И я сдержу свое обещание! – ответил Филипп. – Не сомневайтесь, Луиджи, сдержу. Вот только – не буду это скрывать – сама мысль о сближении с этой ужасной женщиной вызывает у меня омерзение.
– Полноте! – сказал Зигомала, улыбнувшись. – В Африке я не раз наблюдал, как туземцы играют с прирученными черными змеями. Возможно, и вам, господин граф, будет занятно поиграть с Тофаной.
Переговариваясь так вполголоса, двое вельмож и доктор достигли спальни Лоренцано. Объявленные слугой, они прошли к больному, который приподнялся в кресле, чтобы приветствовать их и протянуть им руку. Особенно, казалось, он был рад видеть Зигомалу.
– Надеюсь, вы принесли мне хорошие новости, доктор? – спросил он.
– Да, господин граф, – ответил Зигомала.
– Так вы что-то для меня изготовили?
– Разумеется. Вот оно, это средство.
И Зигомала извлек из кармана пузырек, в котором заманчиво переливалась некая жидкость янтарного цвета, как самый выдержанный коньяк.
Лоренцано лихорадочно схватил пузырек.
– И вы верите в целительное действие этого лекарства, доктор?
– Абсолютно, – ответил Зигомала.
– Гм! Гм! – произнес Лоренцано, качая головой. – Вы и те благовония, что были экстрагированы из некого арабского цветка, тоже расхваливали, говорили, что, вдыхая их, я смогу исцелиться, но болезнь так и не ушла.
– В нашем деле случаются и ошибки, – сказал доктор. – Но вы же видите, господин граф, что, по просьбе господина маркиза и вашей, я продолжал искать лекарство, способное вас вылечить. Если вы в нем сомневаетесь, можете не использовать, воля ваша.
Зигомала потянулся за пузырьком, но Лоренцано и не подумал его отдавать.
– Что вы, что вы, доктор, – воскликнул он. – Я ничуть не сомневаюсь ни в вашей доброй воле, ни в ваших талантах. В той печальной ситуации, в которой я оказался, я не должен отталкивать того, кто вызвался мне помочь. Кстати, Луиджи, полагаю, входя сюда, вы встретили одну даму?
– Да, – ответил Луиджи, – графиню Гвидичелли. Если помните, мы уже имели возможность видеть ее у парфюмера королевы, но не знали, что она ваша добрая знакомая. Но к чему вы ведете?
– Знаете, что думает графиня о моем состоянии? Она полагает, что меня отравили.
Ни маркиз, ни Филипп с Зигомалой и бровью не повели.
– Неужели? – промолвил Альбрицци. – И на чем же она основывалась, выдвигая подобное предположение? Беспричинных преступлений не бывает. Или графине мерещатся враги вокруг вас? Что до меня, то я здесь никого, кроме друзей, не вижу!
– Именно это я и сказал графине.
– И потом, – встрял в разговор Филипп де Гастин, – мы же не в Италии, где яды, благодаря этой мерзавке Тофане, в порядке вещей, а во Франции…
– А во Франции, – заключил Зигомала, – насколько я знаю, есть только одна персона – королева-мать, которая использует этот коварный способ, дабы отправлять врагов в могилу.
– Так и есть, – пробормотал Лоренцано, растерянно глядя то на маркиза с шевалье, то на доктора.
– Тому, кому нечего поставить себе в упрек, нечего и бояться, – продолжал Луиджи. – Ваша жизнь чиста, мой дорогой Лоренцано. Зачем кому-то на нее покушаться? Графиня заблуждается. Вы не отравлены; вы больны. Но вы выздоровеете…
– И, убежден, очень скоро, – добавил Зигомала. – Вы разделите это убеждение, господин граф, как только примете с десяток капель этого снадобья, последнего слова в моей науке.
С этими словами врач, которому наконец удалось вырвать пузырек из рук Лоренцано, перелил часть жидкости в стакан. Широкие улыбки на лицах маркиза и шевалье рассеяли последние сомнения графа.
– Выпьем же! – произнес он. – Выпьем!
И он выпил. И сперва действительно почувствовал себя лучше; кровь побежала по его венам с большим жаром и пылом.
Он резко выпрямился.
– Вы правы, доктор, – воскликнул он, – вы вернули мне жизнь! Да-да, я вновь живу! Вновь полон сил! Ах, славный доктор… дорогой Луиджи!..
Он повернулся к Филиппу де Гастину, который, по знаку маркиза, запер дверь комнаты на засов.
– Но что вы делаете, шевалье Базаччо?
– Обо мне не волнуйтесь, господин граф, – ответил Филипп. – Я всего лишь хочу, чтобы нас не побеспокоил какой-нибудь слуга.
– Не побеспокоил в чем? Зачем?
– Сейчас вы это узнаете, граф Лоренцано, – промолвил Луиджи.
Больной с минуту стоял неподвижно, пристально глядя на шурина, чья физиономия вдруг стала ужасной.
Внезапно он покачнулся. Вернувшиеся к нему силы начали его оставлять, уступая место полному онемению.
– Ах! – воскликнул он. – Я умираю!.. Я… я… ко мне… на по…
