Последние из Валуа полностью

– Тем хуже для вас, потому что тогда меня отведет кто-то еще, и, так как я считаюсь его сестрой перед солнцем, Воевода не замедлит попрекнуть вас тем, что вы не проявили ко мне должной любезности.

Тофана не успела закончить своей фразы, как цыган оказался рядом с ней.

– Если вы действительно сестра Пиншейры перед солнцем, – проговорил он уже более почтительным тоном, – то должны знать слово, перед которым преклоняются звезды.

– Я его знаю, – ответила Тофана.

– Соблаговолите же сказать.

– Ar-el-reghil, – прошептала Великая Отравительница.

Цыган пал ниц.

– Я ваш раб, – сказал он, – и готов немедленно отвести вас, куда вы пожелаете.

– Довольно.

И, повернувшись к мальчишке-крестьянину, наблюдавшему за всей этой сценой с открытым ртом, Тофана дала ему золотой экю и сказала:

– Ступай, дружок, возвращайся в свою хижину; ты мне больше не нужен.

Дидье не заставил просить себя дважды; уже в следующую секунду он карабкался вверх по склону. Ему очень нравились цыгане, но скорее издалека, нежели рядом, и скорее днем, чем ночью.

Тем временем Перюмаль – именно так звали цыгана, столь кстати повстречавшегося Тофане – уже направился в сторону леса. То был юноша лет двадцати, среднего роста, но крепко сбитый; с коричневато-желтым, почти оливковым цветом лица, ослепляющей белизны зубами и черными как смоль глазами и волосами.

Его одежда – единообразная для всего племени – состояла из красной шерстяной сорочки и коротких мужских штанов того же материала и цвета; на голове у него была соломенная шляпа, на ногах – сандалии. На кожаном поясе он носил кинжал с резной рукоятью наподобие того, что Зигомала обнаружил в комнате Бланш.

К лесу Великая Отравительница и ее проводник вышли довольно быстро.

– Далеко нам еще? – спросила первая.

– Нет, – ответил второй, – мы разбили лагерь на перекрестке Повешенных.

– Скверное название для лагеря!

– Так и есть, но Мать вот уже несколько дней, как в печали, потому-то и выбрала такое грустное место.

– И чем же вызвана ее печаль?

– Она имела двух прекрасных дочерей, Меру и Наиву, но в тот день, когда они танцевали на площади деревушки Клаванс, их похитили люди барона д'Уриажа. Он и его друзья два дня забавлялись с девчушками в Уриажском замке, а затем отдали солдатам… Теперь Мера и Наива мертвы.

– Да уж, представляю боль Матери. Но что сказал по поводу их смерти Пиншейра?

– Пиншейра не сказал ничего.

– Но он, вероятно, много размышлял об этом, и барону д'Уриажу еще предстоит узнать, о чем думал, на собственной шкуре, не так ли?

Перюмаль не ответил. Возможно, он счел разумным не высказывать свое мнение по столь серьезному поводу незнакомой ему женщине, пусть та и представила все необходимые гарантии доверия.

Между тем они были уже у перекрестка Повешенных, и цыган, возможно, был преисполнен забот более важных, чем поддерживать разговор интересный скорее для его спутницы, нежели для него самого.

Благодаря бессмертному офорту Калло[41] мы в курсе тайн цыганских лагерей шестнадцатого века. Таким образом, нам остается лишь взглянуть на одну из гравюр великого графика, чтобы понять, какое зрелище предстало взору Тофаны в ночь с 11 на 12 июля 1571 года.

Несмотря на поздний час, в который Великая Отравительница там оказалась, в лагере Пиншейры царило крайнее оживление.

Племя только что закончило ужинать и, прежде чем разойтись по хижинам, улучшало пищеварение довольно своеобразным манером, – собравшись у огромного костра, на котором жарилась чуть ранее убитая его представителями дичь.

Цыган было человек двести, как мужчин, так и женщин. Одни танцевали и пели под звуки скрипок и флейт, другие, растянувшись на животе траве, играли в кости. Некоторые курили, и среди этих курящих были и женщины (поспешим сказать, что почти все они были старухами); кое-кто занимался починкой ремней для связывания собак в упряжку. Юные девушки вязали.

И посреди всего этого народа, под ногами у танцующих или на спинах игроков, работников или курящих, бегало около сорока детишек обоих полов, абсолютно голых, галдящих и вопящих, притом что никому, казалось, не было никакого дела до их криков или ударов руками и ногами, которыми, играя, они награждали каждого, кто встречался им на пути.

Более того, словно она и не впервые оказалась в лагере цыган, даже Тофана осталась довольно безучастной к описанному выше зрелищу. Перюмаль, ее проводник, оставил ее сидеть под старым дубом, а сам отправился уведомить Воеводу о ее желании с ним переговорить.

Вскоре он вернулся.

– Воеводы нет, – сказал он, – но Мать готова принять его сестру перед солнцем.

– Хорошо, – ответила Тофана.

И по тропинке, огибавшей перекресток, она проследовала за Перюмалем к той из хижин, что была построена несколько тщательнее других и немного над ними возвышалась. То было общее жилище Матери и Воеводой.