– Полагаю, из интереса, из любви к этой ужасной науке, которая стала для него страстью… после того как перестала быть средством. Сам он объяснял мне это так: «Видишь ли, малышка, чем дольше ты живешь, тем больше убеждаешься – через ненависть, жажду мести или соблазн наживы, – что половина мира только того и хочет, что уничтожить другую половину… Так вот: тот, кто сможет снабдить всех тех, кто о них мечтает, надежными средствами, которые позволят им, никак себя не компрометируя, избавиться от ненавистного соперника, надоевшей жены или же заносчивого начальника – список можно продолжить – быстро станет баснословно богатым человеком… Я уже стар, и потребности мои не так велики, как в былые годы; ты же, напротив, молода, красива, энергична как телом, так и душой, и заслуживаешь самого блестящего будущего. Работай, Нанелла, работай, и однажды мы вместе отправимся в какую-нибудь новую страну, где сможем опробовать твои, полученные от меня, знания, чтобы затем насладиться твоими триумфами!»
Реализовать этот проект Себастьяно Гритти помешала смерть.
Однажды, когда мы, беседуя о том о сем, гуляли по саду, он вдруг побледнел, закрыл глаза и упал навзничь. Я сбегала за Наталом. Вместе мы перенесли больного домой, уложили в постель, дали ему укрепляющее лекарство, и он пришел в сознание… Но часы его были сочтены, и он сам понимал это.
«Ничего не поделаешь, – сказал он, – небытие уж распахнуло передо мной двери. Жаль! Мне так хотелось пожить еще годика два-три рядом с тобой, Нанелла, и для тебя!»
Я плакала. Он это заметил.
«А вот и слезы, – произнес он с насмешкой. – Значит, ты меня все-таки хоть чуть-чуть любила?»
«Очень!»
«Наверное, так оно и было: ведь у нас одинаковые чувства, одинаковый взгляд на многие вещи. Но скорее же вытри глаза: тому, кто силен духом, не пристало печалиться. Что будешь делать, когда меня не станет?»
«То, что вы мне прикажете».
«Что ж: приказываю тебе оставить Неаполь и, уехав в Рим, начать все с нуля. Не хочу, чтобы ты здесь зачахла. Рим – прекрасный город, где ты тотчас же найдешь применение своим талантам. К тому же ты приедешь туда отнюдь небедной. Открой этот шкаф. Видишь небольшой ларец?»
«Да».
«В нем десять тысяч дукатов: девять тысяч возьми себе, а остальное отдай Наталу – это для него и собаки. Этих денег им должно хватить года на два».
«Надеюсь, я еще смогу выслать вашему старому слуге какую-то сумму, когда, по моим подсчетам, у него ничего не останется».
«Да, не забывай их. Особенно пса – он всегда был мне надежным товарищем. А что до Натала, то у него одно лишь достоинство: то, что он ничего не слышит и всегда молчит. Так что поезжай в Рим… сразу, как меня похоронишь… где угодно… в первом попавшемся углу… и без священника, без молитв, поняла? А по приезде в Вечный город сразу же начинай вести роскошную жизнь, пуская пыль в глаза, – это лучший способ привлечь к себе дураков. А дураки почти всегда порочны – они завалят тебя работой. А теперь прощай и удачи! Завесь занавеску у кровати. Паралич подбирается к мозгу; мысли путаются. Не стоит тебе сидеть здесь и слушать, как я силюсь сложить слова в предложения».
«Не хотите попрощаться с Наталом?»
«С Наталом… с какой стати? Вот с собакой – охотно».
Я позвала Стриедо. Положив лапы на кровать, тот посмотрел печально на хозяина и жалобно взвыл.
Старик улыбнулся.
«Черт меня побери, – прошептал он, – и этот плачет! Не оставляй его, Нанелла. Прощай!»
Через несколько минут Себастьяно Гритти скончался.
Спустя неделю, ничего не сказав ни отцу, ни матери, ни брату, но, оставив им в утешение от моего исчезновения, пятьсот дукатов, я покинула Неаполь и отправилась в Рим.
В этот момент своего рассказа Тофана прервалась во второй раз и, обращаясь к Екатерине, промолвила:
– Как страстно ваше величество ни желали бы прочесть книгу моей жизни, надеюсь, вы не станете настаивать на том, чтобы я листала ее перед вашими глазами год за годом, месяц за месяцем, день за днем? Полагаю, вам важно знать лишь самые занимательные ее страницы, и только эти страницы?
– Разумеется! – ответила королева-мать добродушным тоном. – Я не намерена вас мучить, моя дорогая Елена. Вы показали мне ваше детство. Детство, право же, многообещающее! Ах! Отравление всей этой свадьбы через блюдо zeppole – факт весьма причудливый! Расскажите мне теперь одно или парочку событий из вашей молодости, особенно как, убив ради удовлетворения вашей ненависти, вы убили, дабы наполнить ваш кошелек. А затем мы вернемся к истории этих двух близнецов, которые вам так дороги и которых вы воспитали, проявив поистине поразительное самоотречение. Должно быть, вы очень сильно его любили, отца этих детей?.. Как правило, больше всего мы дорожим плодами самой нежной связи.
– Это был единственный мужчина, которого я когда-либо любила, – сказала Тофана мрачным голосом.
– Кто это был? Какой-нибудь венецианский дворянин? Флорентийский?
– Нет, ваше величество; он был дворянином французским.
