Взбивая и перевзбивая тесто, и то и дело поглядывая на печь, в которой томились пять или шесть основных блюд.
Я подошла к окну.
«А, это ты, Нанелла!»
И, сочтя необходимым наградить меня утешительным комплиментом, добрая женщина продолжала сочувствующим тоном:
«Поистине, Маттео не очень хорошо поступил с тобой… как я считаю. Но ты девица видная, так что не переживай: у тебя таких, как он, еще штук десять будет!..»
«Я тоже так думаю», – весело отвечала я.
«Вот и правильно, что не печалишься. Как тебе мое тесто? Вроде ничего получилось, а?»
«Лучше и быть не может!»
«Вот-вот! Капельку водки, ложечку оливкового масла, чтобы стало полегче – и дело с концом. Пока не подойдет время делать
«А вы на вкус его не пробуете?»
«Уже пробовала разок – хватит!»
«Ах!»
«Что такое?»
«У вас ничего не горит, Марта? Смотрите, от той кастрюли, что слева, какой-то дым поднимается…»
«Да-да, там у меня кролики тушатся. Верно, слишком много угля подкинула!»
И, вмиг позабыв о тесте, кухарка бросилась к своим кроликам. Флакон был у меня в руке, и мне оставалось лишь перегнуться через подоконник, что я и сделала.
«До свидания, Марта».
«До свидания, милая».
Я вернулась домой и заперлась в своей комнате.
Молодые вернулись лишь через два часа. О, какими долгими они мне показались, эти два часа!
Наконец зазвучали скрипки, возвещая о возвращении моих врагов. Моих врагов! С теми, кого я ненавидела всеми фибрами моей души, были люди – и таковых было большинство, – к которым я не испытывала никакой враждебности.
Им тоже предстояло умереть! А, тем хуже! Зачем явились на эту ненавистную свадьбу? Короче, они вернулись. Немногочисленные блюда уже стояли на столе; не хватало только zeppole, которые подают на десерт. Все расселись все своим местам. Я слышала, как они кричат и смеются, слышала, как они чокаются кубками, в которых плещется молодое граньянское вино.
Ах! Что, если Себастьяно Гритти меня обманул, или, скорее, обманулся сам! Что, если его яд, добавленный в столь малом количестве в столь большое блюдо, не произведет должного эффекта!
Они по-прежнему смеялись и пили.
«За здоровье молодых! За здоровье Флавии! За здоровье Маттео!»
Да! За их здоровье! После
Улицу огласили радостные крики: сердце едва не выскочило у меня из груди. Они так радовались потому, что им вынесли их любимое блюдо!
Тишина. Они делили пирог. Я вся затряслась, как в ознобе. О, Себастьяно Гритти! Они смеялись уже не так громко! Вообще перестали смеяться! Снова тишина, более продолжительная, чем первая, а затем – крик, изданный Мартой Галлой… Крик ужаса, на который сбежались все соседи.
Я тоже вышла на улицу и пробилась сквозь толпу. Через открытые окна зала я смогла их увидеть: они все были мертвы!
От
Произведя осмотр, врач заявил, что
На кухне рыдала, громко причитая, Марта Галла. Ее, как могли, успокаивали; говорили: не ее, мол, вина; во всем виноваты грибы.
На следующий день всех, кто гулял на свадьбе, похоронили. Я присутствовали при погребении вместе с отцом, матерью и братом.
Выйдя с кладбища, я побежала к Себастьяно Гритти.
«Ну что?»
«Они все мертвы».
Я рассказала ему, как все было.
«Совесть не мучает?»
Я пожала плечами.
В тот же день он начал посвящать меня в тайны своей науки. Великой науки, госпожа! Всему, что я знаю, меня научил Себастьяно Гритти.
Тем не менее я пожелала обучаться и у других сведущих в этом деле людей; так, во Флоренции, я – как, впрочем, и ваш парфюмер, Рене – целый год работала в лаборатории Параффизи, одного из самых знаменитых в Италии производителей быстродействующих ядов, и, скажу откровенно, Параффизи и в подметки не годился Себастьяно Гритти. Стоит ли удивляться, что, будучи учеником столь посредственного учителя, ваш Рене так и не достиг вершин этого мастерства? Хотя, кто знает: может, у меня имелась природная расположенность к этой науке? Да, Себастьяно Гритти научил меня всему, но я все это довела до совершенства.
– Но с какой целью Себастьяно Гритти, живший в уединении вдали от родины, занимался токсикологией?
