У Радзивилла можно было подумать, что находишься где-нибудь на востоке, у князя-канцлера вспоминался Париж. В кардиналии постоянно напивались, стрелялись, шумели, около Чарторыйских было тихо, люди ходили дисциплинированные и послушные.
Сам князь канцлер имел фигуру и черты лица очень аристократические, а воспитание и жизнь делали его типом магната, чувствующего свою силу и гордого ею. Радзивилл гнался за популярностью, Чарторыйский ею пренебрегал. Выпив, пане коханку иногда видел пана брата в шляхте, хотя, когда он ему сопротивлялся, он бил его на ковре. Князь Чарторыйский прислуживался убогой и тёмной шляхтой, но высмеивал её.
Флеминг свой немецкий тип сохранил нетронутым и был попросту смешным, но чувствовал также силу, какую имел, был горд и груб.
Епископ Красинский застал их обоих вместе, в обществе полковника Пучкова, приведённого для того, чтобы был прямым свидетелем событий и дал отчёт императрице. Полковник, мужчина средних лет, внешность имел довольно приятную и больше напоминал салонного придворного, чем солдата.
Когда епископ показался на пороге, Пучков, чувствуя, что может помешать, попрощался с князем-канцлером.
После его ухода Красинский, ломая руки, воскликнул:
– Ваша светлость, я не понимаю, что случилось. Я имел обещание, что кто-то будет послан на переговоры, мы ждали.
– Я ждал тоже, – ответил князь колко, – мне первому стараться и просить о мире не пристало. Я ждал, что мне предложит князь-воевода.
– А он ожидает, какие вы поставите, князь, условия мира, – сказал епископ.
Флеминг и канцлер поглядели друг на друга.
– Я прибыл узнать от имени воеводы.
Чарторыйский прошёлся по покою, молчал.
– Речь идёт о предотвращении пролития братской крови, об избежании гражданской войны.
– Всё это мы слышали, – ответил канцлер.
– Перво-наперво, – спешно начал Флеминг по-французски, – распустить то войско, которым он угрожает.
Канцлер дал знак движением руки, чтобы перестал говорить, последовало молчание.
Вошёл слуга с карточкой на подносе, которую Чарторыйский сразу начал читать, забыв о епископе.
Бжостовский тем временем, оттянув Флеминга в сторону, живо ему что-то говорил. Позвали из канцелярии писаря и князь передал ему какое-то чужое дело, оставив епископа в ожидании. Красинскому понадобилась вся его моральная сила, чтобы сдержаться и не вспылить. Затем канцлер сел и обратился к нему:
– Пусть это будет доказательством послушания с моей стороны, что поддаюсь вашим уговорам и готов вести переговоры с князем-воеводой.
– Давайте соберёмся где-нибудь в нейтральном месте, только не у воеводы.
Красинский, у которого было обширное помещение, хоть в монастыре, пригласил к себе.
На это согласились.
– Чем меньше мы должны совещаться, чтобы это пошло легко, – сказал епископ, – тем раньше я желал бы начать.
Начали рассуждать о возможности собраться в десять часов. Для князя было это слишком рано. Согласились на одиннадцать.
– Тем временем я свои условия мира прикажу написать чёрным по белому, – вставил канцлер, – чтобы потом не наговаривали на меня, что я желал невозможных вещей.
Потратив там время на выслушании жалоб, упрёков, насмешек над сторонниками короля, язвительных слов в адрес Брюля и т. п., уставший епископ сел в карету.
Каштелян Бжостовский стоял в княжеских дверях.
– Я не вижу нужды сопровождать епископа, – сказал он, – мы сделали всё возможное, речь идёт о том, чтобы его преподобие соизволил известить об этом воеводу. Я был бы лишним, как посредник, а как свидетель не нужен.
Красинский не настаивал, уставший, он залез вглубь поволзки и кони тронулись.
Вечер уже был очень поздний, но город не думал об отдыхе. В нём почти не было тёмного окна, кони, кареты, собаки проскальзывали под домами. Шинки внизу некоторых камениц, в глубине которых видна была давка и слышны крики, звучали дикой музыкой.
Сквозь окна, не закрытые ставнями, тут и там на светлом фоне стёкол вились какие-то тёмные странные фигуры.
Епископ рассеянным взглядом поглядел на эту меняющуюся, пободно лихорадочному сну, картину. Он уже хотел остановиться в кардиналии и этот мучительный день закончить возванием к желанным трактатам.
Кардиналию можно было различить издалека. Её окружали группы людей, стоящие на улицах вокруг и разглядывающие выезжающих и въезжающих. Говорили в тех толпах, что князь собирался выезжать на шестью медведях в город, иные утверждали, что выедет голым на серебряной бочке, как Бахус, и т. п.
Самые нелепые слухи держали там любопытных, которые прислушивались к шуму голосов, доносящемуся изнутри. Не было сомнения, что у воеводы пировали, а там редко пиршество кончалось без какой-либо вспышки.
Карета Красинского с большим трудом могла подъехать к воротам, только потом с помощью челяди воеводы, которая безжалостно разгоняла любопытных, вкатилась в освещённые ворота и огромные сени, так же переполненные народом, как улица.
Там царило веселье, как обычно после хмеля, а из пивных бочек ещё черпали.
