– Наш князь, – отозвался Нарбут, – на братскую кровь также не наступает, но охраняет Радзивилловскую честь и целиком её должен консервировать. Не нужно доводить его до крайности. Против него готовят позорные манифесты, это известно, в которых делают его тираном, злоупотребляющим законами. Эти листовки ходят уже из рук в руки; дай Боже, чтобы он не узнал о них, потому что те, кто их писали, заплатят за чернила кровью.
– Ничего о них не знаю, – ответил епископ.
Рдултовский оглянулся вокруг, медленно и осторожно доставая из кармана свиток бумаги.
Сосредоточились около него, наступила тишина. Жевуский побежал убедиться, что воевода спит.
Рдултовский держал целиком густо исписанный листок, на который отовсюду сбегались взгляды, прочитал из него несколько отрывков, касающихся больше мечника, чем воеводы, якобы своим поведением доказывающего презрение ко всевозможным законам, где его делали Катилиной и непослушным его величеству королю и Речи Посполитой. Однако он вскоре сдержался, видя возмущение приятелей воеводы и опасаясь, как бы у него не вырвали манифест, спрятал его глубоко за жупан спереди.
Некоторые из господ почти отрезвели от впечатления, какое произвели на них фрагменты манифеста. Угрожали, желая узнать имя автора, а Рдултовский добавил:
– Если бы это дошло до ведома князя, не склонило бы его, наверное, к уступкам, но побудило к мести.
– Он заткнул бы ему рот этой бумагой! – воскликнул Войнилович. – Пока бы его собстенная нечестность не задушила.
Так начали выкрикивать, что наконец и сон воеводы прервали.
Он встал, потирая глаза и спрашивая о причине этого шума, но о ней не рассказали, приписывая шум отличному вину, которое обычно так шумит, когда попадает в добрые головы.
Это пиршество, может быть, окончилось бы сном, если бы воевода, чувствуя себя после короткого отдыха отрезвевшим, не пожелал
Отправили приказ, чтобы на стол принесли новые графины, к которым потребовали новой закуски, так что служба заново должна была накрывать и ставить полдник.
Эту лёгкую закуску, кроме ветчины, водок, пряников, сладостей, для более важных желудков, должны были обеспечивать фундаментальные блюда телячьего и бараньего жаркого, зраз и бигосов, которые приветствовали громкими аплодисментами.
Князю это напоминало охоту и завтрак в лесу, отсюда сразу завязался разговор о последнем медведе, замеченном в Налибоках, который содрал на голове кожу псарю, но здоровый холоп поправился; только что более толстую шапку должен был использовать.
Посыпались охотничьи анекдоты, которые на какое-то время позволяли забыть о канцлере, о Чарторыйских, о всяких досадах.
Ничего удивительного, что при бигосе и новых рюмках на перекусе время прошло незаметно, так что колокола в монастырях звонили на заутреню, когда князь пошёл в кровать.
Из гостей значительнейшая часть, не разъезжаясь по домам, разместилась в кардиналии как могла. В зале набросали сено и солому, в покоях были использованы канапе и кресла. Молодой Жевуский, который взял на себя напомнить князю-воеводе, что послов от него епископ будет ждать в одиннадцать, заснул также сном молодых и праведных.
Никто не смел с утра будить уставших и бил десятый час, а воевода не встал ещё и Жевуский только что проснулся.
Он тут же вспомнил о своём обещании, но исполнить его не мог. Князь спал, а когда начал звать слуг, было около одиннадцати. Наступал обычный утренний режим, первый завтрак, молитвы, потом срочные рапорты, и Жевуский не попал к воеводе, только позже.
– Ксендз-епископ Красинский говорил мне вчера, – сказал он после приветствия, – что вы князь, обещали кого-нибудь прислать к нему в одиннадцать часов.
– Гм! – отозвался князь. – Действительно так, но до одиннадцати далеко.
– Не придёт раньше как после одиннадцати часов, – рассмеялся Жевуский.
Князь поднял глаза на часы.
– Мы проспали, – сказал он спокойно, – нет ничего плохого в том, что заставляем ждать себя.
– Езжайте сами к нему и объясните, как хотите, и потребуйте, чтобы Чарторыйские свои
Гетманова была рада, что сопровождала мужа в Вильно, потому что городская жизнь ей больше была по вкусу, чем Высокое литовское, которое называла пустыней. В этот раз, однако, много вещей её выводило там из себя и портило настроение.
Тогда муж должен был расплачиваться.
Уже заранее решался вопрос чрезвычайной важности: должен ли был, согласно праву и обычаю, польный гетман дать солдат для несения караула при Трибунале? Великий гетман или булава поменьше были к этому обязаны.
Массальский заранее открыто объявил, что если дойдёт до открытия Трибунала, что казалось более чем сомнительным, он стражи не поставит. Пане коханку знал об этом, но рассчитывал на двоюродного брата, польного гетмана Сапегу, что тот ему уже отказать не может.
Несмотря на такие близкие семейные отношения, они теперь не часто виделись. Сапега, находящийся под каблуком жены, избегал воеводу, а Радзивилл из-за гетмановой, которой не любил, не спешил к брату.
