Епископ Красинский вошёл в ту самую залу, где утром ожидалась конференция, но там никого не было. На креслах в углу спали несколько придворных, уже доведённых до того, что дольше на ногах держаться не могли.
Через открытые двери видна была вся шеренга покоев, более или менее заполненных гостями, а в конце ярко освещённые столы, за которыми принимал воевода.
Здесь царило молчание, за которым попеременно следовали порывы смеха и крики.
Епископ остановился и подумал, подобало ли ему в таком важном деле подойти к так мало приготовленным к нему людям, но надеялся, что найдёт кого-нибудь трезвым и сможет сдать ему то, с чем пришёл. Времени не было. Поэтому он подошёл к княжескому столу, густо облепленному обществом, которое чокалось рюмками и охотно выпивало.
Дело было в том, чтобы разглядеть кого-нибудь, с кем бы можно было поговорить.
Он размышлял ещё, когда почувствовал, что кто-то схватил его за руку. Был это молодой Жевуский, на весёлом, но не показывающем никаких последствий опьянения лице которого рисовалась насмешка и пренебрежение к этой компании, в которую был вовлечён…
– А! Ксендз-епископ, – воскликнул он, – вы прибыли слишком поздно, мы все уже под хмелем и к нам теперь подстроиться трудно.
– Но я пришёл по важному делу, – прервал епископ, – я хотел бы его сдать кому-нибудь, помогите мне, прошу.
– Знаю, знаю, – отпарировал Жевуский, – но не вижу, кого бы мог порекомендовать, все пьяны, даже Нарбут.
Он поднялся на цыпочках, ища глазами. Красинский стоял почти в отчаянии. Затем князь-воевода, который держал в руках против света маленькую рюмку и любовался янтарным цветом вина, которое в нём содержалось, случайно разглядел стоящего напротив него епископа и живо задвигался. При каждом его движении бдительные телохранители вставали со стульев, беспокойно спрашивая, что прикажет.
– Ничего, оставьте его в покое, я должен идти.
Широко расступились, а Радзивилл энергичней и поспешней, чем можно было ожидать после долгого пира, подошёл к епископу, который шёл ему навстречу.
Он взял его под руку.
Тут же был затемнённый кабинет, который освещала только одна алебастровая лампа. Не было в нём никого, кроме конюшего Моравского, который дремал.
– Ну что, пане коханку? Что? – начал князь. – Чего они хотят? Стёкла из окна или кафель из печи?
– Мы ещё не знаем, – сказал епископ, – но в конце концов мы имеем обещание, что завтра они принесут мне свои требования, куда князь будет милостив послать кого-нибудь от себя, чтобы мог договориться.
– Это так легко, – пробормотал князь и на минуту задумался. – Это разные взгляды. Трибунала в их руки отдать не могу. Преобладание должно быть со мной, но неприятных мне людей я могу принести в жертву. Русских не хочу иметь на своей шее, а Пучков мне сено и овёс может проесть. Если бы биться с саксонцами и немцами, это ещё полбеды, но со своими… В конце концов что-то им уступлю, но цыц, цыц!
Князь приложил палец к губам.
– В каком же они расположении?
Епископ сделал гримасу.
– Князь-канцлер твёрд, – сказал он.
– Чем слабее будет, тем сильнее затвердеет, – вставил воевода.
– Кого вы пошлёте? – спросил Красинский.
Воевода погрузил взгляд в пол, словно на нём кого-то искал.
– На узелке, пожалуй, потяну, – сказал он, – сам не знаю. Посмотрю.
Красинский уже не настаивал, несколько раз повторил час и место, назначенное в монастыре.
– Что вы думате? Будет что из этого? – спросил князь.
– Это зависит от вас, ваша светлость. Ежели есть добрая воля сохранить мир.
На это ответа не было, Радзивилл вздохнул, приказал себе и епископу принести по бокалу старого вина, вытер пот со лба и, сев на канапе, бормоча что-то, уснул.
Красинский, который всё ещё считал, что он глубоко задумался и готовился отвечать, остолбенел. Подозревал его в притворстве, но тот был очень искренним; князь храпел и, опустившись на подлокотник сидения, почивал после дневных трудов.
Епископу ничего не оставалось, как потихоньку удалиться, потому что скорого пробуждения нечего было ожидать.
Он вышел сильно раздосадованный этой неудачей. На пороге встретил его молодой Жевуский.
– Не могу ни сам князю сон прервать, – сказал он ему, – ни ждать, пока проснётся. Час поздний. Будьте любезны завтра напомнить воеводе о нашем с ним разговоре и просите, чтобы сдержал мне слово, ежели обо всём не забудет.
– Об этом не бойтесь, – сказал Жевуский, – если захочет помнить, будет, не ему надо напоминать.
Красинский уже хотел удалиться, когда любопытные, которые его поджидали, приблизились и окружили его.
Все хотели узнать, чем всё-таки закончатся эти военные приготовления. Никто, по-видимому, не желал катастрофы и гражданской войны. Епископ смог успокоить их, сказав, что ни в ком не видел излишнего стремления воевать.
