– На Антокол! – подхватил он. – Смилуйся, ведь это на краю света, а гетманова уже сегодня после стольких пережитых приключений не может быть такой привлекательной, чтобы ради неё пускаться в дорогу. Избавь меня и себя от Антокола.
– Не могу, дорогой староста, – ответил стольник, – я должен нанести визит гетману, о котором мне сейчас напоминал дядя, не для неё еду, а для него.
– Не застанем его, – ответил Браницкий.
– Это как раз стимул, чтобы ехать сейчас и только отметиться у него, не подвергая себя скучному разговору с ним.
Браницкий задумался.
– Значит, у гетмановой не будем? – спросил он.
– Отметимся у неё и у него, – повторил Понятовский, – кажется, что он нас не съест, – сказал, смеясь, стольник.
Час для визита был поздний и поэтому гетманова уже не ждала желанного гостя, когда карета подъехала к крыльцу. Гетмана дома не было, но услужливый камердинер громко объявлял, что пани дома и примет.
Браницкий сделал гримасу, он был уверен, что его ждёт суровый выговор от сестры, но не было возможности предотвратить. Они вошли в салон.
Нужно было видеть счастливую гетманову, которая выбежала навстречу стольнику, едва поглядела на старосту, подхватила Понятовского и, оставляя Браницкого одного, унесла добычу с собой в кабинет.
Злой и кислый Браницкий шёл за ними.
– Какое же это счастье, – щебетала, испепеляя его глазами, княгиня, – что пан стольник соизволил о нас вспомнить! В самом деле, не знаю, как вас благодарить… и где этот день записать.
– Я знаю, что запишу его в благодарном сердце, – ответил Понятовский, – я так незнаком с обычаями, с часами, что не смел льстить себе, что буду счастлив застать пани гетманову. Я спорил об этом со старостой.
– Который утверждал, что меня нет? Не правда ли? – злобно смеясь, воскликнула княгиня. – Но что-то иное у пани воеводицины, которая пресыщена обществом и может себе позволить не принимать, когда её кто-нибудь соизволит навестить. У меня такая жажда, живу в пустыне…
– В пустыне! – подхватил староста. – Но у вас многочисленное и очень видное соседство.
На это замечание гетманова не отвечала, кокетливой улыбкой приманивая Панятовского, которому живо что-то начала шептать.
Стольник также забылся. Оба в тихой, дружеской беседе удалились от старосты и оставили его в пустом салоне для искупления.
Поэтому староста должен был разглядывать огомный портрет Льва Сапеги, в кармазиновой делии стоящего у стола, на котором лежал привилей с увесистой печатью.
Должно быть, мало его это развлекало, потому что постоянно кашлял, давая знать о себе, не в состоянии обратить ни внимания товарища, ни прекрасной гетмановой.
В конце концов княгиня сжалилась над ним и обратилась к нему:
– Прости меня, пане староста, – сказала она, – что присваиваю себе гостя, которого вижу так редко, а у вас он каждый день. У нас было важное дело, потому что я, признаюсь открыто, вмешиваюсь в политику и интригую открыто.
Браницкий не мог сдержаться от злобной шутки, которой хотел заплатить за пренебрежение.
– За кем же и для кого пани гетманова может интриговать, – воскликнул он, – потому что гетману, я полагаю, хватает самого себя, а Брюля нет в Вильне?
Гетманова от гнева заумянилась.
– Вы угадали, – сказала она гордо, – на самом деле у меня есть поручение министра, чтобы толкнуть к миру, и интригую изо всех сил ради него.
– А я за войну, – сказал Браницкий, – потому что у меня солдатское призвание, а всем нам здесь так опротивело воевать словами, что мы рады бы, чтобы однажды стали решать сабли.
– Возвращайтесь, пан, в Австрию, – воскликнула княгиня, – где вы собрали первые лавры.
Стольник, видя, что оборот разговора может быть опасен, поспешил в него вмешаться.
– Я с пани гетмановой голосую за мир и готов записаться к вам в помощники.
Княгиня пыталась задержать своих гостей, но староста достал часы и безжалостно снова напомнил время.
– Моя сестра ждёт нас, – сказал он, зная, что этим напоминанием досадит княгине, потому что был в курсе всех дел.
– Не смею задерживать вас, – отпарировала княгиня, – тем более, что сегодня вас ещё надеюсь увидеть, вечером я собираюсь к княгине-воеводичевой, по которой скучаю, так давно её не видела.
Отплатив так старосте, гетманова попрощалась с гостями, а стольник, поцеловав её белую ручку, сел с Браницким в карету.
– Она очень постарела! – сказал насмешливо староста, когда они отъезжали от крыльца. – Ничего удивительного, она ведёт жизнь весьма актвную. Гетманы при муже говорят, что она заменяет в Варшаве молодого Брюля, в Высоком хозяйничает, в Вильне заседает в Трибунале, участвует в сеймиках в Вылковыске и Слониме.
Стольник улыбнулся, слушая.
– Я нахожу, что для вдовы она выглядит очень молодо, – отозвался он. – Работа её, видно, не мучает, потому что счастливо одарена.
– Только не расхваливай её перед моей сестрой, потому что, хоть они обе Сапежины, мне кажется, что не очень любят друг друга.
Стольник и сам, должно быть, об этом догадывался.
