Последние саксонцы полностью

– Я очень рад, что раз в жизни воевода проявил толику здравого смысла, но это не все мои кондиции.

В свою очередь удивлённый епископ побледнел.

– Больше нам не представили!

– Я не могу, не приняв меры, отказаться от того, что обеспечивает мне покой и надлежащее моему положению влияние на акт правосудия.

Говоря это, князь брезгливо потянулся за бумагой, недавно написанной его рукой.

– Послушайте меня, ксендз епископ, два эти условия могут считаться только вступлением. Волковыйский и Гродненский сеймики, где в посольство шли приятели нашего дома, были силой, саблями, страхом сорваны и рассеяны. Не могу это позволить и требую, чтобы мои послы удержались. Есть это условие sine qua non.

На лице посредника рисовалось сомнение.

– С позволения, ваша светлость, но со своей стороны какую уступку вы сделаете воеводе?

– Я? – ответил Чарторыйский. – Мне кажется, что я сделаю больше, не разглашая о нём, urbi et orbi, чем он есть, то есть насильником, убийцей наших свобод и людей. Что не вызываю его на мировой суд, как достойного изгнания.

Сказав это, канцлер так возбуждался, что епископ на это выступление ответить не мог.

– С моей стороны, – прибавил князь, – уступка огромна, когда я удовлетворён таким составом Трибунала, чтобы в нём было paritas голосов, половина моих, а половина его, что мне обеспечит правосудие. Примите эти условия, я готов уступить и молчать, чтобы королю, может, последних минут не отравить; если Радзивилл их оттолкнёт, мы занесём в акты манифест, в котором щадить его не будем.

Долгое время после этих слов епископ, который сразу потерял отвагу вести переговоры, заново начал заверять, убеждать, объяснять, желая склонить канцлера к тому, чтобы смягчился.

Всё было напрасно, и чем настойчивей держался епископ, тем яростней бросался Чарторыйский. Не было возможности ничего от него добиться.

Поскольку при всём этом разговоре Флеминга не было, Красинский, в некоторой степени на него рассчитывая, выскользнул, чтобы его искать.

Он нашёл его дома и занятым чтением писем, которые только что пришли из Варшавы. После долгих переговоров Красинского едва впустили, но Флеминг ему кисло объявил, что всё сдал на канцлера, и что ни в чего не вмешивается.

Епископ не дал себя этим оттолкнуть, давая доказательства настоящего самоотречения, и начал уговаривать Флеминга, чтобы посодействовал своим посредничеством переговорам, которые могли обеспечить мир, так всем необходимый.

Был это голос вопиющего в пустыне. Флеминг, который несколько раз своим неловким вмешательством выводил из себя канцлера, а теперь дал ему слово, что ни в чего вмешиваться не будет, отвечал на все аргументы:

– Не могу! Не могу!

Напрасно потеряв много времени, епископ прямо оттуда направился к воеводе, заранее приготовленный к тому, что после сделанных уступок найдёт там возмущение, гнев и упрёки только за то, что повёл к напрасному унижению.

По дороге он встретил Войнилловича, высланного, чтобы достать информацию. Тот, едва заслышав, к чему шло, крикнул и, опережая Красинского, полетел в кардиналию.

Уставший, обессиленный, охрипший тот прибыл за ним через несколько минут в залу, в которой князь-воевода теперь снова ел, но был там уже обед, который заканчивался, потому что подавали жаркое.

Шли слуги с тарелками, дожидаясь, когда смогут их разнести, потому что в эти минуты прибытие Войнилловича, который в двух словах объявил, с чем выступили Чарторыйские, вызвало такой шум, беспорядок, возбуждение во всех, что никто о еде не думал.

Князь, с ужасным проклятием ударив кулаком по столу, поклялся, что больше ни на волос не уступит. Приятели его угрожали, что на саблях противников разнесут.

Сметение, шум, крики доходили до безумия. Некоторые выскочили из-за стола, собирались в кучки, ещё с салфетками у подбородка, и огромные кулаки поднимались вверх. Возвышали голоса, чтобы ругаться и угрожать, весь красный князь пил, приказывал наливать, вздрагивал и говорил что-то невразумительное, заканчивая одним:

– Камня на камне не останется!

О мире, о компланации, о каких-то переговорах даже речи быть не могло. Епископ стоял смущённый, чтобы быть свидетелем этого взрыва, усмирить который не могла никакая сила.

Слуги с тарелками должны были уйти на кухню, никто не думал закончить обед, но за это расплачивалось вино, потому его наливали, разливали и выпивали с какой-то яростью, словно гнев своим жаром вызывал ненасытную жажду.

Головы, уже раньше захмелевшие, теперь совсем омрачились. Молодёжь угрожала идти к войску на Снипишки и готовиться к боя.

Самым удивительным образом гетман Сапега, который зашёл сюда на минуту, был подхвачен воеводой и посажен при нём, как любимейший брат.

Тот напрасно хотел от него вырваться.

– Оставь в покое, пане коханку, – говорил Радзивилл, целуя его. – Я тебя знаю, ты боишься жены, но ты должен держать её в строгости, потому что эта баба хитрая, как змея. Она держится с Чарторыйскими и в болото тебя утянет. Останься со мной.

Гетман так испугался громких признаний о жене, что предпочёл остаться у воеводы, дабы их избежать.