Но оттого что, впрочем, им было жаль пуль и пороха, или считали за слишком великую честь для Сосновского осаждать его с ружьями, бросились к камням, которые резво подавали им уличные мальчишки, и сами также охотно бомбардировали ставни, окна, стены. С них кусочками падала штукатурка, а ставни рассыпались и висели от них разбитые доски, а оконные стёкла со звоном сыпались на землю. Но даже и это не могло вызвать людей Сосновского к бою, потому что старшие его защищали, зная, что, если бы двинулись, наплыли бы толпы Радзивилловских людей и из этого боя никто бы целым не вышел. Радзивилловским не повезло, потому что, накричавшись, набив окон и стен, и не в сосоянии достать людей, они только напрасно утомились, и сообразив, что князь будет этому недоволен, с песнями и криками поехали прочь. У них было только то утешение, что досадили ненавистному человеку, дармоеду Брюля.
Было это начало и попытка, потому что Сосновский, маленькая фигура, не много значил, и только лишь принадлежал к лиге против Радзивилла. Более значительную и заметную роль играл в этой коалиции подскарбий Флеминг, которого не любили даже те, кто с ним держались за одну ручку. Поэтому был сговор на следующий день напасть на дворец Флеминга. Там они непременно надеялись вызвать столкновение, которое потом можно было бы свалить на придирку людей подскарбия.
И там уже первым знаком того, что готовилось столкновение, был наплыв гмина, который сосредоточился на площади, отовсюду туда набегая. Один и другой отряд милиции спокойно прошли мимо ворот, хоть в них показались пешие люди подскарбия. За теми, как за передней стражей, пошёл Голиаф со своими, напевая сатирическую польско-еврейскую песенку, которой, как немца, высмеивали Флеминга.
За тем первым выстрелом по окнам дворца на первом этаже, из которых посыпались стёкла, последовало несколько других, также направленных на окна.
Охрана Флеминга, которой командовал немец Дрехер, молодой офицер, отважный и раздражённый постоянными придирками и обидами, какими их преследовали, не хотела вынести это терпеливо, и Дрехер, с юношеской отвагой выбежав из дома, бросился прямо на одного из стреляющих, схватив за узду его коня, чтобы увести его с собой.
У того в руке был заряженный пистолет; он нацелился прямо в грудь Дрехера и выстрелил; офицер, схватившись за сердце, повернулся только, покрутился и упал, пятная кровью брусчатку.
Люди Флеминга, увидев это, не могли уже сдержаться, и все, кто стояли в воротах, выстрелили по воеводинским, с которыми, к счастью, кроме одного убитого коня и нескольких раненых, ничего не случилось. Тогда намечался формальный бой, который мог бы принять опасные размеры, но молодой каштеляниц, который из своеволия присвоил себе команду над отрядом, видя, что это не шутки, и, пожалев своё достойное имя для грязного скандала, ушёл первым, за которым устремилась и группа с Голиафом.
Когда это происходило, Толочко как раз проезжал там верхом, и несколько пуль просвистело мимо его ушей.
Он знал и слышал из уст самого князя-воеводы, что хотел избежать скандала, а гетману было важно, чтобы брат его сохранял
Там теперь, в какое-либо время дня не зайди, всегда можно быть уверенным, что застанешь одно: рюмки, вино и осоловелых людей.
Ротмистр, сильно беспокоившийся за каштеляница, который был родственником и воеводы, и гетмана, вошёл, громко зовя воеводу.
– А я от тебя не убегаю, – загремел голос сидевшего пана. – На что я тебе нужен?
– Ради ран Христовых! – крикнул Толочко. – Ваша светлость, вы один можете это остановить. Ведь каштеляниц с бандой каких-то бездельников пошёл на дворец Флеминга, уже одного офицера убили… фанатично стреляют друг в друга.
Князь, услышав имя каштеляница, сорвался со стула.
– Что тебе показалось! Каштеляница там не было, не могло быть… молчи же ты.
– Ваша светлость, – гордо ответил Толочко, – у меня есть глаза, а мой рот никогда никакой клеветой и слухом не запятнался. Я видел.
– Ты не видел! – загремел князь. – А хоть бы видел, должен молчать… понимаешь… я тебе запрещаю…
– Ваша светлость, я не под вашими приказами, – ответил Толочко, – а князь ещё не гетман.
Этот дерзкий ответ привёл Радзивилла в ярость, он сжал кулак и весь облился кровью.
– Не смей мне говорить об этом… моя рука, хоть булавы в ней ещё не держу, достаёт далеко, а кому на шею упадёт,
Толочко махнул рукой и повернулся к Сапеги, который стоял тут же, точно искал у него защиты, хоть не очень на неё надеялся.
Гетман стоял с нахмуренным лицом, пасмурный, но не такой покорный для Радзивилла, как тот надеялся.
– Обуздайте себя, брат, – сказал он. – Что мой пан Бунчучный ротмистр говорил по доброй воле, за это его укорять не годилось. Он, верно, не солгал.
– Ему там каштеляниц померещился, – прервал его князь, – будет разносить это по городу, чтобы втянуть меня в союз с теми, кто скандалы устраивают.
– Но, ваша светлость, – воскликул Сапега, – в этом не было умысла.
