– Да. Ведь они вашу княжескую светлость в костёле отлучили от церкви, – воскликнула гетманова, – а вы их даже не осмелились в кардиналии…
В конце концов воевода догадался, что с гетмановой на словах не выйдет победителем, сильно засопел, оглянулся и сказал:
– Если бы вы хоть стакан воды мне принесли… Мне хочется пить.
Гетманова кивнула камердинеру.
– Воды для князя! – воскликнула она.
– Всё-таки с вином, или одного вина, – ответил воевода. – Ежели ещё что-нибудь осталось после открытия, потому что у меня – паш…
– Слава Богу, – прервала Сапежина, – потому что мой муж хоть раз вернётся без головной боли от вас.
– Хе! Хе! – рассмеялся воевода. – А вам кажется, что у него от моего вина голова болит? Ещё бы… носит он в ней великую тяжесть; не удивительно, что нездоров.
Это двусмысленное выражение вызвало румянец на лице гетмановой. Меж тем подали на подносе вино и воду.
Камердинер взял бутылку с водой.
– Оставь же меня в покое с этой мерзостью, в которой гуси… ноги моют… налей вина, за здоровье гетмановой.
Сказав это, он встал и залпом выпел рюмку.
– Вижу, что не дождусь гетмана, – сказал он, вытирая губы. – Поэтому целую ноги…
Сказав это, он отвернулся, не глядя уже на хозяйку, которая насмешливо попрощалась с ним молчаливым реверансом, свободно, медленно пошёл он назад на крыльцо, куда его провожал молодой Любомирский. Он не сказал тому ни слова. Двое придворных, взяв его под руки, помогли сесть в карету.
В салоне княгини какое-то время царило молчание – лицо княгини ещё горело от гнева. Дамы, которые невольно слышали разговор, не знали, чем теперь стереть его впечатление, когда гетманова произнесла:
– Не везёт мне с его светлостью князем. Мы всегда должны вести между собой войну.
И панна Аньела, хоть издалека, была свидетельницей этой сцены – а утончённой и сентиментальной девушке славный князь-воевода совсем не понравился.
Из разговора она поняла немного, но по голосу почувствовала, что её протеже и воевода были не в лучших отношениях.
Она и представить себе не могла, что в свете, к которому принадлежал самый могущественный магнат в Литве, такой тон и обхождение в обиходе.
Могла ли она удивляться, что в доме матери дерзко и грубо вела себя малая шляхта, – когда Радзивилл и княгиня так на людях выцарапывали глаза друг другу?
Она была в сильном недоумении… где ей искать это изысканное общество, по которому тосковала её душа.
Король Август III мог называть себя несчастным, такая жгла его жажда вернуться в Дрезден, а безжалостный министр Брюль, который делал с ним, что хотел, и всегда умел отклонить от себя панский гнев, под разнообразными предлогами не отпускал.
Иногда он плакал, растроганный страданием своего пана, так хотел его обрадовать, но тысяча мелких препятствий задерживали возвращение.
Несколько лет он находился вдалеке от Дрездена; почти каждый день он скучал по своей милейшей столице, по своим картинам, по своей опере, и робко спрашивал:
– Брюль, когда мы поедем в Дрезден?
Тогда министр ломал белые руки, падал ему в ноги и умолял его быть терпеливым. Так просто покинуть беспокойных поляков было нельзя, на время отъезда нужно было обдумать какой-нибудь способ, чтобы Чарторыйские против лучшего пана не возбуждали умов. Он умолял ещё потерпеть.
Причиной же отсрочки являлось то, что нужно было опустошённую Саксонию так для вида обустроить, чтобы не казалась совсем уничтоженной, так ей закрыть рты, чтобы на грабёж не роптала, а людей так раставить, чтобы возвращающийся Август встречал только приятное впечатление, победное! Поскольку Брюль умел ему внушить, что он вышел из войны победителем. Нужно было дать время Дрездену, чтобы истощённый, уставший, наполовину опустевший, он хоть немного ожил надеждой на мир и лучшее будущее.
Наконец король уже почти с покорностью умолял о милосердии, министр постоянно обещал, и исполнение горячих желаний постоянно откладывал.
Нужно было так знать характер Августа, нужен был такой опыт в выборе средств, чтобы смягчить его и занять, какой имелся у Брюля, чтобы в течение довольно долгого времени оттягивать путешествие и не разуверить его в себе.
Открытие Трибунала также очень эффективно служило Брюлю, чтобы удержать короля в Варшаве. Таких трибуналов, за которые вели борьбу, Речь Посполитая видела уже много, этот был не новостью; но Брюль умел его представить королю, как исключительно грозный и полный значения.
Он увеличивал силу и ловкость в поведении Чарторыйских, значение заговоров, которые они составляли в Петербурге, потребность заслониться авторитетом Радзивиллов, который для короля ничего не стоил.
Все новости, приходящие каждый день из Вильна, раздутые, увеличенные, комментируемые согласно необходимости, служили Брюлю для поддержки короля в состоянии ожидания… не давая ему разгневаться; поскольку Брюль тут ни в чём виноват не был, а всем необычайно ловко управлял. Министр мог всё объяснить в свою пользу… признавая себе власть, которой вовсе не имел.
