Апостолами назывались двенадцать рюмок такой мерки, что в каждой из них помещалось вдвойне больше вина, чем в предыдущей. К счастью, для не слишком крепкой головы Бунчачного пана, ему досталась одна из начальных, а воевода на продолжении не настаивал.
Ротмистр подтвердил, что сегодняшняя манифестация была более умеренной, чем её предшественницы, и что господа, протестующие против насилия, имели грустные лица, недружелюбные облики.
Затем пили за здоровье князя-подкомория, нового маршалка, Бохуша, депутатов, урядников и прочих.
Намечалась одна из тех ночных гулянок князя-воеводы, которые напоминали времена мечника. У Толочко не было желания принимать участия в этой разнузданности, с которой редко кто мог справиться, и выскользнул, не дожидаясь гетмана, который, удобно рассевшись, собирался дремать.
Служба звала его на Антокол, где уже надеялся найти панну Аньелу.
Толочко ещё не был так осведомлён в симпатиях и антипатиях гетмановой, чтобы всегда мог отгадать, что обрадует её, а что заставит грустить, и удивлялся, когда порой принесённый слух, который казался ему вкусным, она находила отвратительным.
Ловкая пани умела ему потом это объяснить, но таким образом, что обычно он её не разгадывал. Пан Бунчучный только прямо, по-шляхетски заключал, что двоюродные братья должны любить друг друга, и что гетман, а затем гетманова должны были радоваться Радзивилловскому наследству.
По дороге на Антокол он мог убедиться, что Радзивилловские, дворня, распущенная, как дедовский бичь, панским триумфом и вином была доведена до безумия. Он встретил десятка два молодых людей на конях, с пистолетами проезжающих по улицам и ищущих только слуг Флеминга и Чарторыйских, чтобы на них отомстить за манифест, позорящий князя.
Они даже впотёмках напали на Толочко, узнав которого, отпустили; тогда он их отругал и объявил, что донесёт об этом князю. По заколукам слышны были крики и выстрелы, Трибунал обещал быть беспокойным. Он решил сказать об этом гетману, чтобы не допустил разнузданности и насилия, которые бы и неприятеля напрасно раздражили, и Радзивилла, как отъявленного горячку, могли действительно сделать в глазах всех неисправимым и похожим на милостивого мечника.
Во дворце у гетмановой на Антоколе в этот вечер никого не было, кроме панны Аньелы и её подруги детских лет, воевододичевой, с которой жила как с сестрой.
Воеводичева, в то время на большом свете известная как Сульфида, была близкой родственницей Любомирских, а по характеру и темпераменту была очень близка к гетмановой. Только не имела красоты, но зато с великим мастерством умела краситься, наряжаться, делать себя привлекательной, потому что фигура, ручки и ножки у неё восхитительные.
Панна Аньела, которая должна была держаться вдалеке, потому что две подруги о чём-то шептались, скучала бы, может, но в это время могла спокойно читать французский роман, очень сентиментальный, который занимал её до наивысшей степени. Две подруги что-то взаимно поверяли друг другу и кажется, что Сильфида имела миссию посредника, дабы привлечь к гетмановой стольника.
Две женщины были так заняты беседой, которая уже продолжалась больше часа, что не услышали, как в салоне появился Толочко. Но он на это не гневался, потому что по дороге мог сначала поздороваться с панной Аньелой, поцеловать её ручку и напомнить, что он звонил на эту проповедь.
– Видите, пани, – шепнул он ей по дороге, – что мои предвидения осуществились.
Шелест и шёпот обратили внимание гетмановой и наконец она заметила Толочко. Он удивился плохому настроению, которое было заметно на её лице, а вызывало его отчасти равнодушие стольника, интриги воеводичевой Мстиславской, наконец и триумф Радзивилла, которого как раз Толочко приехал поздравить.
– Надеюсь, что я первый принёс сюда пани гетмановой новость, что мы одержали прекрасную победу.
Сапежина нетерпеливо прервала:
– Смилуйся, кто это – мы, мы? Но я ни для мужа, ни для себя из этого триумфа ничего не думаю возвращать.
– Как это? – воскликнул удивлённый ротмистр. – А на которой стороне мы стоим?
– Мы… – ответила княгиня, – а по крайней мере я, не хочу стоять ни на какой стороне. Чарторыйских нет желания любить, а князя Радзивилла, хоть это двоюродный брат его светлости князя, – не терплю.
– Что это значит? Ей-Богу, не понимаю! – воскликнул Толочко.
– Ну, тогда уже, пожалуй, никогда не поймёшь того, – воскликнула княгиня, – что князь с этой своей пьянкой, которая мне мужа до болезни замучает, стал мне невыносим. А грубиян и горячка, какого второго не найти.
Этим искренним порывом ротмистр был сильно сконфужен.
– Княгиня позволит, чтобы я об этом не знал, – смущённо оттозвался он. – Я по долгу слуги пана гетмана и моей пани, которую уважаю, приехал объявить, что Трибунал
– Вы всё знаете? – прервала его княгиня.
– Кажется, что, пожалуй, не многие похваляться чем-то большим, – сказал Толочко.
