– Как же это назвать, как? – произнесла она. – Хоть бы слово сказал о сыне! Значит, это попросту обман, хотел, чтобы мы думали, что то, что имеет и чем светит, принадлежит ему.
Маршалек погладил лысину и засопел.
Он не отрицал, не поддтверждал этого мнения пани стражниковой.
– Я не могу об этом судить, – сказал он, – но всё равно недилекатность. Что касается имения, моя благодетельница, не тайна, что оно в долгах. Ротмистр жил, ему хотелось популярности, он кормил, поил, учавствовал в сеймиках… долгов сегодня выше крыши, на его состояние вовсе нечего смотреть.
– А! Бог мой! – крикнула порывисто Коишевская. – Не дам ему дочку. Он потерял бы её приданое, как растратил приданое первой жены. Пусть гетманова делает что хочет, дочку отберу, запру, увезу и не дам ему приблизиться.
– Несомненно, это будет разумней всего, – сказал Глинский, – но и то верно, что с гетмановой будет у вас тяжёлый конфликт. Опасаюсь, не зашли ли дела слишком далеко. Нашу пани гетманову нужно знать, она управляла первым мужем, господствует над другим, ловкая, умная, резкая. Помочь много не может, но навредить ужасно… а упрямая и мстительная.
– Что она может мне сделать? – вырвалось у Коишевской, которая на время забыла о процессе.
– То правда, – поправилась она, – что этот несчастный процесс…
– Я как раз хотел о нём напомнить, – вставил Глинский. – После Трибунала она хозяйничает как у себя дома.
Стражникова погрустнела и слёзы показались в её глазах.
– Не нужно терять мужества, – прибавил маршалек. – Захочет она навредить, будем помогать.
– А, дорогой маршалек, – выкрикнула стражникова, – умоляю вас, не оставляй меня, сироту. Дочку из-за процесса потерять не хочу, это было бы на моей совести.
– С вашего позволения, – прервал Глинский, – к кому же расположена панна Аньела? Потому что и это нужно принять во внимание.
– Не буду скрывать, – начала стражникова, – сестра мне сбаламутила дочку. Я хотела, чтобы она была доброй хозяйкой и женщиной, как мы все, вбили ей в голову элегантность, французишну, развлечения. Буйвида она не любит, потому что он бесшабашный. Толочко вежливый, но лжец, обманщик. Придерживается придворных ручек, любить его она не любит, но с Толочко надеется выйти в тот свет, по которому тоскует. Вот что.
– Гм! – буркнул Глинский. – Дело трудное, нужна энергия, которая у вас есть, чтобы счастливо выйти из этого, но верю, что это окончится успешно.
После долгих совещаний и рассуждений насчёт этого предмета, которые убедили стражникову, что она должна была предотвратить брак с Толочко, наступил обед, а после него явился как раз гость из окрестностей Высокого Литовского, пан подстароста Горский.
Это был один из тех гладких людей, бывающих везде, со всеми в хороших отношениях и высмеивающий даже тех, которых называл самыми сердечными приятелями. Горский не прощал никому, а так любил остроумничать, что ради остроумия всё жертвовал.
Чем выше сидел человек, носил более красивое имя, чем-то отличался, тем он был к нему более суровым. Сапега, которого он развлекал, любил его, приглашал и брал с собой.
Увидев стражникову, едва с ними поздоровавшись, он тут же начал поздравлять с браком дочки.
– Оставьте меня в покое, пане подскарбий, – ответила она, – Аньелка молода, выдавать её не думаю.
– Как это? А это близкое обручение?
Коишевская его прямо отрицала.
Пана Горского возмущало то, что его подозревали в распространении ложных слухов. Он упирался.
– А, с вашего позволения, – сказал он, – несомненно, что в Высоком собираются вскоре очень торжественно его отмечать.
– Без моего согласия? Без моего ведома? – воскликнула стражникова. – Это было бы что-то новое, естественный порядок повержен… Я мать!
Горский объяснился очень обширно и пылко, доказывая, что ничего не придумал. В конце концов стражникова должна была замолчать. Хозяин утешал.
Вернувшись оттуда, Коишевская, которая имела мужскую силу, умела сносить, бороться, ждать, в этот раз очень ослабла. Нужно было срочно спасать дочку от Толочко. Она предвидела, с какими трудностями ей придётся бороться, но обещала не дать себя победить и отобрать дочку.
Она написала вежливое письмо к пани гетмановой, прося прощения, что сама за дочкой прибыть не может, по причине болезни, и требуя возвратить Аньелу. Делала акцент на то, что была больной и что место дочки при матери.
Письма к гетмановой и Аньели были причиной сильного беспокойства.
На самом деле гетмановой было всё равно, за кого отдадут стражниковну, будет ли она счастлива, или нет, но не могла допустить того, чтобы смели ей сопротивляться, презирать её милости и иметь свою волю.
– Не дам Коишевской дочку, – воскликнула она, прочитав письмо. – Я это позволить не могу.
Аньела испугалась, решение выйти за ротмистра было теперь очень сильным. Толочко, который хотел рекомендоваться девушке, в течение последних дней в беседах давал ей очень заманчивые обещания.
