Он как можно торжественней поклялся, что будет иметь карету, подобную той, на которой ездила княгиня Сапежина, шесть коней цугом, придворного, гайдука, ливрею. В костёл её должна была сопровождать служба, несущая гербовые подушки и книжки. Ежегодно по крайней мере два раза он обязывался возить её в Варшаву, устраивать прекрасные праздники и на Новый Год приглашать соседей.
Эти обещания приходили в разговоре, без всякого давления, с наибольшей лёгкостью.
Ротмистр ни с чем не считался, терял голову, поддавался, удовлетворял и ни в чём не отказывал, ни в чём.
Позвали панну Аньелу к гетмановой.
– Дитя моё, – сказала та ей, – стражникова мне пишет, что больна, и желает твоего возвращения, на что я согласиться не могу. Она не больная, а симулянтка, речь о том, чтобы тебя похитить. Не могу дать тебе погибнуть и довести до отчаяния Толочко, который тебя до безумия любит.
Заплаканная панна Аньела упала к её ногам.
– Отпишу, что вы тоже больны, и что доктор Мюллер бросать вас не позволяет.
Так и случилось; полдня ждал посланец ответа и получил оба с отказами, хотя засахаренные и подслащённые.
Когда это происходило, ротмистра не было в Высоком, он вернулся поздно и очень обрадовался, узнав, что княгиня так энергично повела себя.
Панна Аньела выбежала ему навстречу… взволнованная и испуганная. Толочко, видя её в слезах, горячо заверил её, что, разве что убьют, иначе никогда на свете не откажется от той, которую уже считал наречённой и будто женой.
– Пусть панна Аньела приказывает, что мне делать, я готов на всё, а перво-наперво готов ехать искать того Буйвида и скорее убить его, чем отказаться от невесты.
Он хотел его сразу вызвать на дуэль, на саблях, на пистолетах, как захочет.
Панна Аньела испугалась кровопролития, плакала.
Толочко в лихорадке бегал по коридорам, метался, угрожал и в самом деле думал о расправе с соперником.
Княгиня, позвав, его насилу образумила.
От княгини он пошёл к гетману, где напился, не зная о том, что делает, так отважен он был в этот вечер.
Перед утром пошли спать. Ротмистр едва произносил молитву, постоянно думая о том, что делать; нашёл решение и, не ложась спать, побежал разбудить приятеля, Рыбинского, который был его хорунжим, чтобы ехать с ним искать Буйвида.
Не было ничего легче, чем найти его, потому что никогда он в угол не прятался. Рыбинский, славный рубака, не мог отказать приятелю; тут же оделся, велел запрягать в свою венгерскую карету, и двинулись.
А поскольку, прежде чем сесть, они после вчерашнего хмеля отрезвлялись гданьской водкой, не отъехав за ворота, оба заснули.
Когда Толочко наконец проснулся, должен был добрую минуту протирать глаза, размышлять, прежде чем припомнил, зачем едет и куда.
В корчме на границе, в полумиле от усадьбы Буйвида Толочко должен был ждать, а Рыбинский поехал бросить вызов.
Но уехал, как в воду канул, не было его до вечера, не вернулся ночью, а с утра ротмистр был вынужден послать подростка на разведку. Через несколько часов он вернулся с грустной новостью, что, когда Рыбинский ехал вчера вечером по мосту, его кони испугались и он с бричкой, и с ними упал в речку; страшно разбитый, со сломанной ногой он лежал в доме Буйвида.
В голове у ротмистра помутилось. Что тут делать? Он не мог ни отступить, ни отложить, должен был в соседстве искать кто бы заменил Рыбинского. На этих поисках по незнакомой околице прошёл целый день, пока не нашёл старого товарища по оружию.
Был он некогда ротмистром в кавалерии, шишек и ран имел много, рассказывал о себе особенные истории, но уже теперь рука его тряслась и саблей не влабел, зато красноречие имел отменное.
После всех этих перепетий на следующий день вызванный Буйвид, не отказываясь, сказал:
– К вашим услугам!
В ротмистре кипела кровь, когда он увидел того на плацу перед собой, Буйвид был спокойненький. Поединок не на коне с пистолетами, как тогда часто случалось, но был условлен на саблях.
Он продолжался чрезвычайно долго, потому что оба были почти равны по силе, наконец так сложилось, что ротмистр глубоко проткнул Буйвиду плечо, а тот ему два пальца на руке отрезал как бритвой.
Закричали: «Достаточно!»
Толочко требовал слова, что Буйвид ему дорогу переступать не будет, тот в свою очередь требовал, чтобы ротмистр ему не мешал.
Сию минуту биться дальше было невозможно. Накричавшись, они разошлись, ничего не сделав. Толочко должен был сразу спешить к цирюльнику, чтобы перевязал ему руку, потому что пальцам было не помочь.
Он не жалел бы о них, если бы встреча принесла какую-нибудь пользу, а тут ротмистр только убедился, что с Буйвидом не скоро покончит, что согласия никогда не будет.
Страшно удручённый этим случаем, уже даже не возвращаясь в Высокое, он поехал к доктору в Брест.
В Высоком пани гетманова во всеоружии ждала стражникову, или известия от неё, а панна Аньела молилась.
– Да будет воля Божья, – говорила она. – Не отступлю от ротмистра… гетманова нам много обещает. Буйвид меня против моей воли иметь не будет.
Сразу разнеслась весть о том, что Толочко с Буйвидом сражались за девушку, и пробудила великий интерес.
