– Я также в него не влюблена, верь мне, – воскликнула Шкларская, – он батрак, и только. Не думай, однако, чтобы мать упиралась, у меня есть её торжественное заверение, что вынуждать не будет. Не хочет его, не выдаст тебя за него.
– Шкларская, – сладко, меняя тон, почти умоляюще заговорила стражниковна, – ты любила меня, жалела меня, не доводи меня до отчаяния. Я могу быть счастлива только с Толочко. Каждый имеет своё расположение и вкусы… мне нужно жить в свете, в большом свете. Смейся надо мной, но я предпочитаю не жить, чем умирать на деревне. Толочко – это вещь условленная, на клятве, он даст мне карету, коней, службу, дом откроет. Я это выпросила у него… Он будет мне послушен.
Шкларская начала смеяться.
– Они все перед свадьбой послушные, а после свадьбы увидишь, во что превратится. Ему этого не хватит.
– Он получит староство, – прервала Аньела.
– А, моя пани старостинка, – продолжала дальше Шклярская, – позволь тебе сказать, что ты ребёнок.
Сидя у кровати, старая дева принялась убеждать Аньелу, уговаривать её, но нашла такое непреодолимое сопротивление, что, кроме слёз, ничего из неё не вытянула. Наступил вечер, Шкларская должна была ночевать. Только от гнева не хотела есть ужин княгини и довольствовалась куском сухого хлеба, добытым из кармана.
Назавтра она возвратилась ни с чем.
Представление о характере пани гетмановой польной литовской даёт то, что, имея в своей голове гораздо и бесконечно более важные дела, она так горячо занялась панной стражниковной и Толочко, как если бы больше дел у неё не было.
Нужно было удивляться неутомимой работе, прилежанию, интриге, которыми одних она привлекла к себе, от других старалась избавиться. Толочко, естественно, должен был служить ей во всём; она бросала его, посылала, совсем его не щадя, а поскольку ей казалось, что брак ему сторицей заплатит, не имела даже той деликатности, чтобы, подвергая его значительным расходам, когда-нибудь о том вспомнить.
Ротмистр был вынужден избегать расходов из собственного кошелька, а они были немаленькие. Ни у одного подобные расходы всю субстанцию съели.
В этот день, почти не давая ему отдохнуть, княгиня выслала его по своим делам. Толочко не из нужды, но для масштаба, чтобы не делать стыда гетману, должен был тянуть за собой громады людей и коней. Редко выпадал день, когда он не был вынужден принимать, кормить и поить, а то, что он сам наелся горечи, это не считалось. Долги росли, и это уже ростовщикам.
Чтобы их заплатить, он должен был рассчитывать на приданое дочери стражниковой, потому что рассчитывать, что за него заплатит гетманова, нечего было и думать.
Гетманова в то время вела одну из тех интриг, которыми пыталась значительно подорвать силы воеводу Виленского, на его вместо выдвигая гетмана Массальского. В то время всеобщим убеждением было то, что отец Массальский и его сын, епископ Виленский, стояли одинаково против Радзивилла, держась с князем канцлером Чарторыйским.
Только посвящённые, как хитрая княгиня, знали, что гетман имел глубокое предубеждение к канцлеру за то, что он благоприятствовал Огинскому и вёл его к Виленскому воеводству, что мог оказать сопротивление канцлеру… и его можно было использовать для примирения как посредника, а Радзивилла оставить в стороне.
Княгиня хотела дать гетману Массальскому роль медиатора и примирителя со двром, оставляя Радзивилла.
В это втянули и придворного маршалка Мнишка, и много иных особ, а так как гетманова сама не хотела слишком показываться, собирались не в Высоком, а в Белостоке. Нужно было постоянно туда посылать курьера, постоянно ездить, а поскольку она не хотела бросить Аньелу, потому что боялась, как бы в её отсутствие девушку не забрала мать, возила её с собой. Бросалось в глаза то, что в Белостоке стражниковна всегда была здорова, а в Высоком постоянно больной.
Сперва устроить обручение, затем свадьбу, или сразу обвенчать с Толочко становилось неосуществимым. Нужно было найти священника, который бы без позволения матери благословил молодожёнов.
Между тем с ксендзем-каноником пробощем в Высоком гетманова была в очень натянутых отношениях. Привыкшая распоряжаться домочадцами, которых женила, согласно своей фантазии, ни о чём не спрашивая, княгиня много раз имела неприятные столкновения. Каноник был суровым и в делах, касающихся церкви, отстаивал право, ничем не давая себя сломить.
Толочко, посланный, чтобы с ним договориться, нашёл брак без матери и её согласия невозможным. Просить и умолять было бесполезно. Даже сама гетманова уже с ним об этом говорить не хотела. Но на её счастье, тогдашнее духовенство, под влиянием времени, всё было разделено на два больших лагеря. Одни, видя, что костёлу угрожают преследования, искали защиту в суровости, и строже, чем когда-либо, придерживались не только духа закона, но буквы и формы.
С теми ни о каких уступках речи быть не могло. Другие были того убеждения, что снисходительностью, продвинутой до последних границ, приобретут костёлу сторонников. Те презирали церковные права, каноны и даже терпели открытый грех.
