– А, панна Аньела, – воскликнула она, – не делай себя такой несчастной. Глядя на тебя, можно подумать, что я тиран… и что тебе очень плохо у меня.
– Княгиня, верьте, – ответила стражниковна, – что я умею ценить вашу милость ко мне, но я так несчастна.
Сапежина пожала плечами.
– А я объявлю тебе хорошую новость, – улыбаясь, прибавила опекунша. – Мать тебе угрожает, что лишит наследства, но, если бы она и хотела это учинить, не сможет, потому что половина состояния принадлежит твоему покойному отцу и от него мать имеет только пожизненно.
Аньела, покраснев, поцеловала ей руку, но её мучило то, что мать так упрекали, что она чуть ли не стыдилась за неё.
Сразу в тот же день она написала Шкларской, умоляла её с ней увидиться. На это письмо она долго ждала ответа, и он совсем не пришёл, но приятельница на вызов приехала сама. Ей не ставили препятствий в доступе к Аньели, которая от нервного раздражения приветствовала её со слезами.
– Моя дорогая подруга, – произнесла она при входе, – ты знаешь всю эту мою несчастную историю. Мать пригрозила мне лишением наследства. Это уже разнеслось по свету. Не скажу, чтобы мне было приятно ходить с этим пятном плохого ребёнка на лице, как будто собственная мать оттолкнула, но не одну меня после этой оказии ждёт позор. Люди стали ковыряться в бумагах и нашли, что мать не имеет на это права, потому что половина состояния принадлежит отцу. Поэтому мать упрекают, что она хочет обмануть людей и своего ребёнка.
Шкларская вскочила со стула. Закрыла глаза.
– Даю тебе слово, что я об этом не знала, – воскликнула она, – материнское сердце желает тебе добра, хочет твоего счастья, использует разные средства, чтобы спасти тебя от погибели. Толочко – старый, в долгах и хитрый, охотится на твоё приданое. Буйвида тебе не навязывают, порви с княгиней и Толочко.
– Я была бы самой неблагодарной! – крикнула Аньела. – Я уже привыкла к иному обществу… мать меня запрёт, а потом выдаст за какого-нибудь гречкосея. А! Нет, нет!
Изменить её решение было невозможно. Так что Шкларская обещала ей только предостеречь мать, чтобы не попадала на плохие языки, разглашая то, чего не могла сделать, но старая дева, выведенная из себя, в конце концов поведала Аньеле правду, отругала её и, едва давая себя немного смягчить, вернулась к стражниковой.
При покойном короле Августе, которого саксонцы прозвали Сильным, среди многочисленного двора находился мало кому известный, хотя удостоенный доверием короля, некий Рейнолд Стейнхел, который довольно долгое время был привязан к особе самого короля. У него не было никакого титула, ни строго определённой функции, но даже вышестоящие в панской милости, в иерархии, в доверии монарха боялись его.
Стейнхел всегда имел свободный доступ к королю. Говорили, что в каком-то происшествии он спас ему жизнь, и заслужил неограниченное доверие к себе. Некоторые утверждали, что, когда Август позволял себе слишком много, Стейнхел осмеливался его с глазу на глаз упрекать, и что, видя, что король одновременно неисправим, непостоянен, легкомыслен и жесток до старости, выпросил себе полное увольнение со двора, маленькую пенсию и обязанность
Там, в тишине, Стейнхел, как студент, занимался изучением греческих и римских древностей. Он славился также мастерством и знанием в этом предмете. Когда король Август чувствовал угрызения совести, когда приходилось решить какой-нибудь деликатный вопрос, он иногда вызывал резидента тайно в Дрезден, закрывался с ним часами, совещался и отпускал с подарками.
После смерти короля Стейнхел остался с должностью титулярного советника на своём посту во Франкфурте.
Август III, который очень уважал память отца и относился с почтением к людям, которых он любил, после его смерти вызвал к себе Стейнхела. Советник приехал, провёл там три дня и после нескольких долгих бесед с королём отъехал назад во Франкфурт. Перед Семилетней войной его несколько раз приводили, но Брюль его боялся и не любил.
Кончилось на том, что он был совсем забыт.
По возвращении короля в Дрезден, спустя несколько дней, в то время, когда король обычно не принимал, а в приёмной, кроме слуг, никого не было, там появился старый Стейнхел.
Впускать кого-нибудь к королю без позволения Брюля это было подвергнуть себя его мести. Советнику сказали, чтобы объявил о себе Брюлю. Старик сделал гримасу и нахмурился. Он так стоял напротив двери, что, когда она отворялась, Август, всегда сидящий с трубкой на одном месте, должен был увидеть его. Случай хотел, чтобы дверь открылась, потому что выходил один из слуг. Король увидел Стейнхела. Он чуть не крикнул и вскочил со своего кресла, крича, чтобы его впустили. Лакеи колебались, зная, что их ждёт от министра, но король начинал терять терпение.
Старого друга семьи впустили. Король расплакался. Приветствие было очень сердечным.
