Брюль в этот день – было это его судьбой – проспал чуть дольше, потом по какой-то причине ещё отсрочил приход в замок, так что, когда он там появился, не застал уже короля Августа. Слуги были удивлены тем, что в этот день король эмансипировался и проявил свою волю.
Утро было прекрасным, воздух – чистым и мягким. Август, который с приезда из Варшавы ходил мрачный и беспокойный, искал, видимо, какого-то спасения утешения, развлечения. Стейнхел доставил ему эту возможность. Хотел ли пан насладиться свежим воздухом, или убежать от назойливых и остаться наедине со слугой отца, никто не гадал; факт в том, что, никому не приказывая его сопровождать, попросил подать два придворных паланкина и, сев в один, в другом приказал нести за собой советника.
Несли их прямо на Фазанью ферму.
Перед этим дворцом, ныне пустым, вокруг которого маленькие домики занимали частью приказчики, оба паланкина остановились. Король, опираясь на трость, вышел. У него были опухшие глаза, лицо слишком красное, он тяжело дышал.
– Смотри-ка, Стейнхел, – заговорил он, – как тут дивно и ничего не изменилось, и всё теперь иначе. Напрасно меня переубеждают, в Дрездене я не чувствую себя свободным, господином. Каждую минуту бояться, как бы руины меня не накрыли.
Стейнхел внимательно и с уважением слушал.
– Ваше величество, – сказал он, – я так же здесь себя чувствую.
– Добрый Брюль старается мне внушить, что я из этой войны вышел ещё победителем, – потихоньку, медленно переступая, сказал король. – Мне тут никто правду не скажет, пожалуй, только ты. Они мне говорят, что я должен быть счастливым, а я чувствую себя униженным и бедным.
Похоже, что вопрошаемый резидент оказался в очень неприятном положении. Он думал с опущенной головой, не отвечая ничего. Король тоже молчал, пока наконец Стейнхел не сказал:
– Говорить правду, ваше величество, это вещь часто и опасная и малополезная. Человек любит иллюзии, этой горькой медицины многие не выносят.
– Я, я, – заикнулся Август, – мне кажется…
– Ваше величество, – прервал Стейнхел, – монархи в целом редко слушают правду и ваше королевское величество не исключение.
– Но Брюль всё мне рассказывает, – воскликнул король.
– Да, ваше величество, всё, что найдёт подходящим, и что не отбирает у вас покоя.
– Что ты утверждаешь о Брюле? – вставил Август. – Огромные способности, непоколебимая любовь ко мне.
Стейнхел невзначай улыбнулся, но король, который беспокойно его расспрашивал, увидел эту нерождённую полуулыбку и нахмурился.
– Если бы не Россия, – сказал он, – если бы не Москва, Брюль так вёл мои дела, что мы всё бы вернули. Он много спас, всю мою честь. Саксония оживает. После меня Польша выберет одного из сыновей. Разве не прекрасный конец такой яростной войны? Выдержать семь лет – разве это не героизм?
С каждой фразой король задерживался, ожидая ответа. Стейнхел глядел в землю и молчал. Август нежно, как будто хотел его разбудить, взял за одежду и положил на плечо руку.
– Говори, говори, – сказал Август мягко. – С того времени, как вернулся, меня мучают мысли. Я страдаю… Брюль меня утешает… но внутри чувствую, слышу какие-то голоса.
Резидент медленно поднял голову; его старое, точно из пергамента выкроенное лицо приняло торжественное, серьёзное выражение.
– Ваше величество, – сказал он. – те, что говорят вам лесть, лгут, а ваш внутренний голос говорит правду. Семилетняя война нанесла вам смертельный удар. Эти завоевания начали пруссы, они кончатся царствованием над всей Германией. Не одна ваша корона закачалась на голове, императорская тоже колеблется и может упасть.
Август стоял бледный.
– Польша ничуть не пострадала в моё правление, война не коснулась её, – начал он сильно, – я надеюсь на их милосердие, я правил мягко, никого не посадил в Кёнигштейн. Говорят, что Саксония изнурена, меня это мучает, но Брюль говорит, что её уничтожил швед, а пруссаки пришли уже на измученную. Однако же подати платят, деньги у нас есть, их всегда хватало. Я спрашивал об этом Брюля.
– Ваше величество, если есть чья-то вина, – сказал Стейнхел, – то точно не ваша.
– Я Брюлю обязан самой большой благодарностью, – говорил Август, – и за то, что он мне посвятил себя, его преследует ненависть, его пятнают клеветой.
Резидент молчал.
– Говори же, – настаивал король.
– Не буду лгать, – ответил Стейнхел, – но зачем вам, ваше величество, искать огорчения? Брюль вам хорошо, может, служил, но себе ещё лучше, сделал вас рабом, не допустил людей и правды до ваших ушей.
– Как это? И ты его обвиняешь? – прервал испуганный король.
– Я? Нет, но его собственные дела, – начал медленно Стейнхел.
На мгновение ошеломлённый Август замолчал. Он сделал несколько шагов.
– Ты не поверишь, – заговорил король снова, меняя тон, – как мне сейчас грустно. Какое было в этом саду веселье при жизни моего отца, какая роскошь, какие здесь у нас бывали гости! А у меня… у меня уже нет такой охоты. Опера мне не нравится, нужно её обновить. Никто ко мне не приезжает, чтобы поздравить меня с возвращением.
