– Вы видели Брюля? – спросил Забелло. – Удивляюсь, что он пережил эту минуту… ненавидимый всеми… может ожидать такого же беспрецендентного падения, какой была беспрецендентной его диктатура.
– Обвинили бы отца, если бы его преследовали, – сказал Толчоко.
– Он примет яд, – воскликнул Забелло, – и всё кончится тем, что у него конфискуют собственность. Жаль мне сына, потому что он был лучше отца.
Накрывшись плащами, оба, разговаривая потихоньку, пытались выбраться из замка. Толпа народа заполнила двор, лестницы и прилегающие улицы со стороны костёла, все колокола которого уже разглашали смерть короля. Кареты, паланкины, всадники, пешие прибывали и отплывали в разных направлениях. Некоторые из слуг умершего плакали по углам.
В группах, на улице рассказывали друг другу выдуманные подробности смерти. Было всеобщее мнение, что сидящего за столом короля свалила апоплексия. Любопытные шли и вставали напротив дворца Брюля, точно ждали, что вскоре увидят, как его везут в тот Кёнигштейн, в который он сажал неприятелей.
Ворота дворца стояли запертыми, даже их стража ушла во внутрь, в окнах не было живой души, а опущенные шторы ничего увидеть не позволяли.
Толочко тщетно искал какой-нибудь способ спешно вернуться под Трубача. Все кареты были заняты, все паланкины – в движении.
На улицах, местами пустынных, кое-где собирались труппы и оживлённо разговаривали, жестикулируя. Расставшись у ворот с Забелло, ротмистру пришлось пешим отправиться в гостиницу. На дороге ему встретился также спешащий Змигродский.
– Ну что? – крикнул издалека, узнав его, товарищ по путешествию. – И я, и вы напрасно так спешили в Дрезден, мы прибыли
– Я сегодня или завтра поеду домой, ради Бога, – воскликнул Толочко, – я выиграл только то, что своими глазами видел умирающего короля, и этой картины, пока жив, не забуду. А вы когда в дорогу?
– Лишь бы были кони, хоть сейчас, – сказал Змигродский, – на мне нет обязанности жадть похорон, а у нас будет чем заняться, потому что готовится междуцарствие, какого давно не бывало.
– Здесь, по-видимому, надеются калеку нам дать преемником отцу, – сказал ротмистр, – я вчера об этом слышал.
– У нас было двое, и не калек, – прервал Змигродский, – полагаю, нам их хватит. Бог любит троицу. Пусть саксонцы берут, кого хотят, нам пора расторгнуть этот брак, который чересчур дорого стоил. Милость Божья, что не смогли нас в невольников обратить и превратить королевство в наследственное, чего они хотели.
– Дай Боже, чтобы кто-нибудь из них не заменил их в этом, – сказал Толочко. – Мы в продолжение этих двух царствований и обленились, и поглупели. У Чарторыйских было время приготовиться, у пруссов – окрепнуть, у нас – ослабеть… пусть Боже не лишает нас своей опеки, чтобы то славное пророчество Яна Казимира, когда он отрекался от короны, не исполнилось.
– Ты всё видишь чёрным, – прервал Змигродский. – Мы протрезвеем, когда нам будет угрожать опасность.
Они входили в гостиницу Под Трубачём, когда уже принесённая новость о королевской смерти так взбудоражила весь город. Путники силой приказывали запрягать лошадей. Хозяин жаловался, вытирая фартуком слёзы.
Какая-то паника, которую никто не мог объяснить, разогнала всех. Боялись неизвестно чего. Некоторые спрашивали о Брюле, объявляя, что его хотели вывезти в Кёнигштейн, другие говорили о яде, потому что он не хотел пережить своей власти… иные разглашали, что он сбежал, как только проведал о смерти короля.
Между тем опустились сумерки и наступила ночь, достать коней было невозможно. Те, у кого они были, велели платить им за беспокойство, какое царило. Толочко только ближе к утру сумел притащить из предместья возницу и вместе со Смигродским покинул скорбящий Дрезден.
Вернувшись из своей несчастной экспедиции, Толочко разболелся сначала от расстройства, какое испытал.
Гетманова, которая это объяснила страхом, как бы не сорвался брак, желая утешить ротмистра, послала дать ему знать, чтобы готовился предстать перед алтарём, потому что она всё берёт на себя и, дав слово, сдержит его.
Ротмистр по-своему любил панну Анну, ему нравилась её молодость, его манило очарование этого едва распустившегося бутона, но также и приданое, и деревню он не презирал. И они входили в расчёт. А тут о приданом под подушкой нечего было и думать, а после продолжительной жизни стражниковой, кто знает, могло ли что-нибудь остаться, если бы хотела лишить наследства?
Как же он тут женится, дав слово, что будет карета, цуг и ливрея?
Временами ему казалось, что лучше было отложить брак и хоть бы даже пришлось от него отказаться.
– Такова моя доля! – говорил он в духе. – Пользуюсь любой возможностью, а когда уже осталось только вытянуть руку, чтобы взять то, что человек желал, от меня ускользает ветка и золотое яблоко уходит вверх.
