Панна Аньела слушала и, должно быть, считала дни. Это была суббота, а начало недели, за исключением понедельника, как неудачного для путешествия дня, выпадало на вторник.
«Интересно, – думала она, – откуда они так скоро возьмут платок!»
Может, и Толочко то же самое пришло на ум, он стрелял в девушку глазами, но с её взглядом не встретился. Она уставила глаза в жёлтый тюльпан, нарисованный на тарелке саксонского фарфора, которая стояла перед ней.
Весь этот дня стражниковна чувствовала себя ужасно забытой, покинутой, никто к ней не приближался, ни о чём не спрашивал, не занимался её судьбой. После обеда гетман забрал с собой ротмистра.
В воскресенье все ехали в костёл на вечерню. Коишевская приехала туда также, а со времени инцидента с княгиней она тем ревностней посещала костёл, чтобы людям не казалось, что боиться её и избегает. Она сидела на одной из первых лавок и не хотела видеть ни княгини, ни дочери, потому что глазами так маневрировала, чтобы с ними не встречаться.
Как раз в это воскресенье ксендз декан выходил со святой водой покропить и благословить верующих, когда Коишевская заняла своё место.
Панна Аньела, которая тоже будто бы не смотрела на мать, увидела не только её в очень красивой соболиной шубке, которая, как она знала, когда-то была предназначена для неё, но рядом с ней маленькую Скринскую, так наряженную, убранную в атласы, в куницу, в шапочку с позолоченными нашитыми шнурками, что обращала глаза всех своей красотой и вкусом, с каким была наряжена.
Зависть сдавила ей сердце… жгучие слёзы навернулись на глаза. У неё не было даже жалкого платка; княгиня, которая столько ей обещала, находила слишком дорогим тот, который предлагали.
Если её обескураживал такой маленький подарок, каких можно было ожидать благодеяний?
Эти мысли и с ними родственные так охватили девушку, что она не заметила, когда пропели супликации и весь двор начал выходить, направляясь к каретам.
Проходя, она бросила взгляд к лавке матери, но та уже опустела. Стражникова вышла раньше.
Постоянно гневная и хмурая, панна Анна в течение всего дня так избегала Толочко, что не разговаривала с ним, и очень рано вернулась в свою комнатку. Там ей на глаза навернулись слёзы, а в сердце их сопровождал такой гнев на всех, что не могла успокоиться.
Из разговора за столом и того, что говорила служба, она узнала, что выезд в Белосток назначен на вторник. Оставался понедельник, а о платке речи не было.
Это уже было слишком!
Утром, не в силах уснуть, панна Аньела села на кровать, опёрлась на локоть, протёрла глаза, долго думала, грозно нахмурила брови… и, приняв какое-то решение, бросилась на подушку. Сон, точно этого ждал, сомкнул её веки, и она уже не проснулась, пока не начали звать на завтрак.
Она с большой спешкой оделась и сбежала в нижнюю залу, в которой надеялась встретить гетманову. Та действительно ещё там сидела; после того, как выпила шоколад, давала приказы к будущему путешествию, но к Аньели совсем даже не повернулась.
Стражниковна, едва смочив губы в своём кофе, ждала. Как бы специально все разошлись… они остались одни. Княгиня огляделась вокруг.
– Туалет для вас готов, – сказала она, – я сама его осмотрела, он очень красивый и изящный.
– Я очень за него благодарна, пани княгиня, – очень отважно сказала панна Аньела, – но осмелюсь спросить: что будет с платком? Я без него на свадьбе не появлюсь.
Услышав воспоминание о платке, княгиня вскочила, будто её что-то укусило.
– Не нужен платок на свадьбу, – воскликнула она. – Впрочем, в Белостоке я постараюсь одолжить его у гетмановой, а чтобы я заплатила за эту вашу фантазию, – никогда на свете! Никогда!
Она быстро произнесла эти слова и, не дожидаясь ответа, пошла к дверям. Стражниковна так побледнела, что, казалось, упадёт, но в её чёрных глазах горел огонь, сверкающий красным отблеском.
– Это последнее слово, пани гетманова? – сказала она громким голосом.
– Я не имею последнего, потому что всегда у меня только одно, – гордо ответила Сапежина и вышла.
В зале никого не было. Стражниковна ещё немного задержалась, собрала всё своё мужество и медленным, но уверенным, шагом вышла прямо в свою комнату. Там она остановилась, думая, ещё раз покачала головой и, покинув свою комнату, она направилась обратно в комнату панны Левандовской.
Было известно, что, если кто хотел что-нибудь потребовать от княгини, или хотел ей что-нибудь донести в часы, когда доступа к ней не было, делал это через посредничество панны Левандовской. Аньела, увидев, как переменилась вошедшая ловчанка, ожидала узнать что-нибудь страшное; встала с ней поздороваться.
– Что с вами, панна стражниковна? Больны? – спросила она поспешно.
