– Нет, – сказала панна Аньела, – только прошу меня выслушать. Вижу, что я большое бремя для пани гетмановой. Завтра мы собираемся выезжать в Белосток. Мне не хватает многих вещей, без которых в Белостоке мне было бы стыдно показаться. Вижу, что малейшие расходы пани гетмановой трудны для меня. У неё нет жалости. Из всех этих побуждений, я попросила бы вас объявить от моего имени, что я не еду в Белосток, а возвращаюсь к матери. Я готова ехать хоть прямо сейчас.
Пани Левандовская слушала с удивлением и, дослушав до конца, забормотала:
– Я должна предупредить вас, панна стражниковна, что когда об этом однажды узнает пани гетманова, всё кончено, уже изменить это нельзя будет.
– Я тоже совсем не думаю менять решения и собираюсь в дорогу.
Сказав это, она сделала слегка реверанс и вышла, хлопая за собой дверью.
Пани Левандовская, как стояла, хоть начала распутывать волосы, набросила только платок на них и побежала к гетмановой. Княгиня сидела в кресле, перед ней были бумаги, а на пороге стоял фактор Хаимек, модник в новёхонькой ермолке. Увидев так бесцеремонно вбегающую Левандовскую, она нахмурилась.
– Срочное, очень срочное дело! – воскликнула ловчанка. – Пусть Хаимек походит по коридору.
Фактор быстро исчез за дверями.
– Панна Аньела только что от меня вышла, – сказала Левандовская, – она просила, чтобы я объявила вам, что не едет в Белосток, но просит коня и возвращается к матери.
Княгиня так мало ожидала чего-то подобного, что сначала, казалось, не поняла.
– Даю слово, она возвращается к матери, – повторила ловчанка.
По лицу красивой женщины пробежал гнев, губы уже начинали что-то лепетать, не подумав, но после маленького размышления она крикнула громким голосом:
– Очень хорошо, пусть её отсюда увезут. Я рада, что избавлюсь от этой головной боли. Скажи, распорядись, пусть жених посадит её в сани и избавит меня от этой неприятной зависимости. Прошу тебя, пошли за Толочко.
Княгиня, хоть уверяла, что рада избавиться от этой тяжести, в течение какого-то времени сидела смущённая, не звала даже Хаимка, который мёрз в коридоре.
Левандовская тем временем отправила двух лакеев в две противоположные стороны за Толочко, в надежде, что один из них где-нибудь его отыщет. Это было нетрудно, потому что ротмистр с другими придворными и военными сидел ещё за завтраком. Ему даже не дали приказа, которого там все слушали внимательней, чем приказов самого гетмана; он схватился за шапку и побежал во дворец. Княгиня стояла в утреннем халатике, который был ей очень к лицу, очевидно раздражённая и нетерпеливая.
– Вы знаете новость? – спросила она шутливо, но в голосе имея подавленный гнев.
– Не знаю, княгиня.
– Панна стражниковна Троцкая, одумавшись только теперь, делает нас сиротами и возвращается к матери.
Она со смехом хлопнула в ладоши.
– Новость новостей, не правда ли?
– Но как же это может быть? – спросил словно возмущённый ротмистр.
– Так, как я вам поведала, возвращается к матери.
Толочко глубоко задумался. Большого сожаления на нём видно не было, напротив, он как-то свободней дышал. Речь у него шла только о том, как подобало поступить. Он выдохнул из глубины своей широкой груди.
– Я должен пойти, узнать, – сказал он тихо и несмело.
– И попрощаться, – прибавила гетманова, – потому что определённо, когда однажды уедет, я за ней больше не пошлю.
Княгиня села, а Толочко побежал к хорошо ему знакомой комнате стражниковны. Дверь была наполовину открыта. Панна Аньела живо ходила по покою. Услышав шаги, обернулась. Толочко поздоровался с ней поклоном.
– Может ли это быть, – простонал он, – то, что мне объявила пани гетманова?
– Что я возвращаюсь к матери? – прервала панна Аньела. – Да. Если хотите оказать мне любезность, постарайтесь о коне. Полагаю, что это пройдёт легче, чем покупка платка.
Сказав это, она иронично и униженно поклонилась.
– Панна стражниковна, – воскликнул, проникнутый какой-то несвоевременной жалостью ротмистр, – провалиться мне сквозь землю, если я в этом виноват.
– Я вас не обвиняю, и вообще никого, – ответила девушка. – Нам не о чем спорить, не о чем говорить, я уезжаю… и жалею только, что не сделала этого раньше. Прощайте.
Ротмистр попытался ещё раз объясниться, девушка повторила:
– Прощайте.
Таким образом, он вышел в отчаянии. Это внезапное решение панны, гнев гетмановой, отчаяние Толочко, всё, что скрыть было невозможно, молнией пошло из уст в уста, а так как в Высоком бездельников было достаточно, которые проводили время на переваривании слухов, посыпались комментарии, злобные суждения и намешки.
Панна Левандовская, более степенная, чем другие, хотя получила приказ, чтобы конюх отвёз девушку к матери, как навоз в поле, не думала исполнять этот приговор, брошенный в гневе. Это бы возмутило против семьи гетмана всю шляхту. Панну Аньелу, которая с уверенностью отдалась княгине, жертвуя её матери, не годилось так презрительно сбывать.
Она видела, когда ротмистр вбегал к стражниковне, и как, коротко отвергнутый, держась за голову, уходил в отчаянии. Она поспешила ему навстречу давая знаки. Толочко подошёл.
