Он вообще мало что понимал, поэтому продолжал хорохориться и строить из себя владыку мира. Он интриговал против Александра, и даже отказался участвовать в процессии 1 января 222 года вместе с братом, во время которой они оба, назначенные консулами на этот год, должны были быть формально введены в должность в храме Юпитера на Капитолийском холме. Важнейшая церемония оказалась на грани срыва. Бабка и мать явились к негодяю и уговорили его, поскольку преторианцы, в противном случае, вновь грозились убить его. Тогда Гелиогабал, уже в двенадцатом часу дня, надел претексту и явился в сенат, куда пригласил и Месу, лично сопроводив её до кресла. Однако, на Капитолий он идти отказался, поэтому обеты и обряды были совершены там городским претором, как будто консулов не было в городе [Элий Лампридий. Гелиогабал XV, 5–7].
Это был прямой вызов и демонстрация. Гелиогабал показывал, что будет добиваться отстранения Александра. Хотя прямо он об этом не говорил. Однажды юристы, осуществлявшие судебную защиту совместно с императором, желая польстить Гелиогабалу, упомянули о том, как счастлив он, занимая должность консула вместе со своим сыном. Вопреки их ожиданиям одобрения или благодарности, Гелиогабал ответил: «Я буду гораздо счастливее в следующем году, ибо собираюсь сделать своим коллегой по консулату родного сына» [Petr. Patr. Exc. Vat. 155 (p. 233 Mai. = p. 127, 21–24 Dind.]. Кого он имел в виду, неясно, но явно не Александра.
Вероятно, уже с января Гелиогабал фактически лишил Александра почестей Цезаря, и мальчика уже не видели ни при утренних приветствиях, ни во время выходов. Преторианцы, однако, требовали его присутствия и возмущались тем, что он был удален от власти.
Напряжение нарастало всю зиму. Вряд ли Гелиогабал изменил свой образ жизни, несмотря на удаление некоторых сообщников. Соответственно, ненависть к нему росла и росло понимание, что избавиться от него можно только одним способом. Раскол в императорской семье тоже расширялся. У Диона есть невнятное замечание о том, что матери Гелиогабала и Александра тогда начали враждовать между собой и вести агитацию среди воинов за своих сыновей (80, 20). Это значит, что Соэмия бросила открытый вызов матери и сестре, полностью встав на сторону сына. Конечно, она понимала, что отстранить её сына от власти без его убийства не удастся. И она определилась. Как мать её понять можно, но ситуацию в семье и дворце это, несомненно, накалило. Долго так продолжаться не могло. В марте 222 года Гелиогабал решил вернуться к своей идее убийства Александра. При этом, опасаясь реакции сената, император приказал сенаторам под страхом смертной казни немедленно удалиться из Рима (Элий Лампридий. Гелиогабал, XVI, 1–3).
Вообще-то сенат не мог удаляться из Рима. Известно только, что он выезжал за пределы Города в храм Беллоны для объявления войны и на фестиваль Марса как раз в марте. Возможно, имеется в виду что-то из этого.
Элий Лампридий рассказывает следующую историю, по всей видимости, относящуюся к Публию Катию Сабину, другу Каракаллы. Именно ему посвятил Ульпиан одно из своих сочинений. Узнав, что консуляр Сабин остался в городе, император вызвал центуриона-фрументария и приказал убить ослушавшегося сенатора. Однако центурион, страдавший глухотой, решил, что ему сказали выгнать Сабина из столицы. Так он и поступил, спасши тем самым жизнь Катия [АЖА. Антонин Гелиогабал. XVI. 1–3]. Если такой случай имел место на самом деле, то вряд ли фрументарий был глух. Кто бы его такого держал на важном посту? Возможно, что и среди фрументариев Гелиогабал уже не имел поддержки, и центурион прямо нарушил приказ императора.
Очевидно, удаление сената из Города обеспокоило сторону Александра. Возможно, семье Александра и преторианцам стало известно о новом готовящемся покушении на мальчика, и они решили опередить Гелиогабала, попросту уничтожив его. Дольше откладывать переворот было уже нельзя.
