Каден до сих пор удивлялся, как это ишшин не прирезали его прямо на выходе из кента. Из камеры в аннурском капитуле хин (после возвращения в Аннур Каден взял ее под охрану) он окунулся в теплый соленый воздух, где парили морские птицы, и в изумленные крики вооруженных мужчин. Низкое жаркое солнце ударило в глаза, превратив людей в смутные силуэты. Он едва различал смыкавшиеся вокруг тени солдат. Острие – копья или меча – уперлось ему в спину. Затем еще одно – в грудь. Он рассмотрел боль изнутри ваниате, изучил ее как рваное красное пятно и отставил в сторону. Боль несущественна. Важно, что они его не убили. Он не сразу вспомнил почему.
Он думал, что их придется уговаривать провести его к Мешкенту – Кровавому Горму, ишшин под другой личиной, в другой маске, с другим набором звуков, скрывающем под собой имя бога, – но лишних слов не понадобилось. Мешкент предвидел возвращение Кадена. А если не Каден, так другой. Он приказал немедленно доставить к нему всякого, вышедшего из кента, и потому Кадена, не успевшего сказать и десяти слов, закутали в плащ, скрывший под капюшоном лицо и глаза, и протолкнули в другие врата – с далекого островка прямо в блестящую влажную зелень джунглей.
Кента стояли в двух шагах от небольшого водопада, на поляне, по которой ручей разливался, а потом уходил в извилистое русло. Поляну окружали широколиственные деревья, их тонкие листья гнулись под тяжестью сотен цветов – красных, желтых, оранжевых, ярких, как имперские стяги, и больших, как его ладонь. Ствол и ветви были плотно увиты лианами, но и сквозь зеленую стену Каден слышал гудение миллионов мух и крики остроязыких птиц. И еще было жарко, густой воздух вливался в легкие горячим бульоном.
– Где мы? – обратился он к одному из спутников.
Ишшин, хмыкнув, пожал плечами:
– Поясница. Чуть севернее.
Каден кивнул: ожидаемо, они с Килем угадали верно. Мешкент, пользуясь вратами ишшин, перемещался по всем границам, подпитывая мятежи и войны. Горел весь Аннур, но Поясница пылала особенно ярко. Каден не удивился, обнаружив, что Мешкент здесь и подбрасывает дров в костер.
– Где он? – спросил Каден.
На этот раз ишшин не ответил, а просто подтолкнул его к узкому просвету между деревьями, в перебегающие тени джунглей. Почти до полудня они шли пешком вдоль сети ручьев и по звериным тропам, спускаясь по склону невысокой горы в глубину леса. Ишшин, как щитом, укрылись молчанием, и Каден, раз или два не дождавшись ответа на вопрос, тоже смолк. Соблазнительно было остаться в ваниате, но он опять вспомнил предостережение Киля: «Ваш разум для него не создан» – и вышел из транса. Солнце, сколько он мог судить по наклону лучей, стояло прямо над головой, когда он различил рокот барабанов, а потом, едва ли громче гудения насекомых, напевный гул человеческих голосов.
Деревья наконец расступились, открыв большую поляну, забитую мужчинами, женщинами, детьми – сотнями и тысячами людей. Голые груди на жаре блестели от пота, руки сжимали луки, копья и еще какое-то незнакомое Кадену оружие. Почти все лица были обращены к ступенчатой пирамиде посреди поляны. Некоторые оборачивались, когда ишшин вели Кадена сквозь толпу, но, как видно, узнав воинов, уступали дорогу. Те, кто стоял ближе, тихо перебрасывались словами, но Каден не понимал скороговорки незнакомого языка. А большинство просто не заметили новоприбывших.
Общим вниманием владели пирамида из светлого камня и светлокожий человек на ее вершине. Сверху ему видны были последние ряды толпы, в то же время каждый из этой толпы мог следить за обрядом.
– Длинный Кулак, – проговорил Каден так тихо, что не услышали бы даже его спутники ишшин.
Шаман стоял перед каменной плитой, поднятой четырьмя столбиками на уровень пояса. Столбики изображали связанных пленников и пленниц. Черты каменных лиц различались, но все были одинаково искажены страдальческим оскалом, рвущимся с губ криком боли.
– Давно он этим занимается? – спросил Каден. – Давно здесь бывает?
Один из ишшин – оба не потрудились назвать своих имен, но это был тот, что изредка отвечал на вопросы, – покосился на него:
– Давно.
– А они не удивляются, – расспрашивал Каден, указывая на собравшихся, – что он на них не похож?
Ишшин покачал головой. Его неразговорчивость уступила открытому преклонению перед вождем.
– Он обратил это в свою пользу. Местные верят, что он отмечен божеством. Пророк.
Не слишком тонкая шутка – бог, разыгрывающий собственного пророка, – но, видно, Длинный Кулак покорил племена джунглей так же легко, как ургулов.
– Как ему это удается? – удивился Каден.
Ишшин фыркнул:
– Ганнан не вчера назвали его Кровавым Гормом. В этом его сила. Он живет среди народа, возвышается в нем до почетного места, с которого и выслеживает наших врагов.
В голосе ишшин звучало благоговение. Он указал на своего предводителя:
– Эти змеи – знак великого почета.
