Каден видел змей. Одна ярко-желтая, другая в черную и лиловую полоску, длиной в руку; они извивались в пальцах Длинного Кулака. Шаман держал их за шеи, не замечая, как тела обвивают предплечья и хвосты, хлещут по изрезанным шрамами мускулистым плечам.
– Вы такое уже видели? – спросил Каден.
– Один раз, – кивнул ишшин.
Каден не успел задать следующего вопроса. Хра поднял змей над головой. Толпа издала дружный восторженный вопль и вдруг смолкла. В упавшей тишине Каден слышал голоса лесных птиц, их высокие укоризненные крики, урчание тысяч лягушек с яркими язычками, шорох и шелест жаркого ветра в лианах. Потом толпа раздалась, открыв узкий проход в толще потных тел. Спустя несколько ударов сердца по нему протолкнули пленника со связанными за спиной руками, нетвердо ступающего босыми ногами. Рубаху с него сорвали, но Каден узнал под грязью штаны легионера и расплывшуюся наколку с восходящим солнцем на правом плече.
– Аннурец! – выдохнул Каден.
– Их племя победило в сражении с твоей республикой, – кивнул ишшин (по голосу Каден не сумел понять, что значит для него поражение Аннура). – Они приносят благодарственную жертву.
Легионер подошел к пирамиде, споткнулся на кочке, поймал равновесие и начал подниматься к каменной плите и стоящему за ней человеку. Двигался он медленно, словно что-то в нем уже сломалось, – но двигался.
– Почему он не бежит? – недоумевал Каден. – Почему не сопротивляется?
Ишшин с мрачным удовлетворением указал на тысячную толпу вокруг алтаря. У каждого в руках был лук или отравленное копье. Стояло жуткое молчание, но чувствовалось, что каждый готов вцепиться в аннурца остро заточенными зубами.
– К чему? Все равно умирать.
Ответ был прост и понятен, и Каден снова стал смотреть на алтарь. Легионер, пошатываясь, обводил поляну взглядом. Тысячи людей замерли в полной неподвижности, словно обессилев от жадного предвкушения. Солдат пустыми глазами обвел их лица, как будто искал среди этих тысяч знакомого. При виде ишшин глаза его округлились. Лица у них были того же смуглого оттенка, что у него, – светлее остальных, и пленник, должно быть, принял их за аннурцев, возможно, даже за легионеров. Впервые в нем встрепенулось что-то живое. Он открыл рот, чтобы позвать, попросить помощи или бросить вызов…
Крик застрял у него в горле, потому что в этот миг ударила – быстро и беззвучно, как видение, – первая змея. Солдат выкатил глаза, выгнул спину, придушенно всхлипнул, но звук увял в горячем воздухе. И пленник, внезапно окаменев, повалился на плиту, а Длинный Кулак распластал его во всю длину.
– Паралич, – объявил ишшин.
Глядя, как скрючиваются пальцы шамана, Каден медленно кивнул:
– А вторая змея?
В джунглях за спиной раздался предсмертный крик погибающего создания – взвился в ужасе и замолк. Улыбка ишшин походила на ржавый нож.
– Для боли, – ответил он.
К тому времени, как село солнце и разделанное на части тело солдата было разложено по углам алтарного камня, Каден понял, что ужас однообразен. Что-то безнадежно унылое было в придушенных воплях, вырывающихся из обездвиженного тела солдата. Желудок устал возмущаться при виде хлещущей изо рта и ушей крови, разум устал бунтовать.
Когда Кадена наконец увели в кожаную палатку, усадили перед человеком, который весь день мучил и резал, человека со множеством имен: Длинный Кулак, Кровавый Горм, Дием Хра, Мешкент… Когда этот человек и не человек спросил с улыбкой: «Как тебе понравилось жертвоприношение?», Каден не задумываясь ответил: «Скучно».
Может быть, глупо было отвечать так Владыке Боли, но высокий мужчина только глянул на него сквозь дым, отхлебнул горячего варева из деревянной чашки и кивнул:
– Боль, как и все на свете, – искусство. Я не жду от тебя его понимания, как не ждал бы от дикарей за стенами этой палатки понимания многоголосых хоралов Манджари.
Каден моргнул. Разговор о музыке никак не вязался с кровавым зверством, и легкой светской беседы о знаменитых манджарских хоралах Каден меньше всего ожидал от человека, сжимавшего в кулаках ядовитых змей. Еще одно напоминание, если он нуждался в напоминаниях, о старой премудрости хин: «Ожидание – повитуха ошибки».
– Какое искусство, – тихо спросил он, – в том, чтобы парализовать пленника и дать ему истечь кровью из ушей?
Слушая собственный вопрос, Каден дивился себе. Он прошел кента, он рисковал жизнью среди ишшин и племен Поясницы, чтобы предупредить шамана о замыслах Рана ил Торньи, а не чтобы обсудить достоинства боли. И все же сейчас ему было важно отмежеваться от этих убийц, от дикарей за кожаными стенками палатки. Кто, как не сидящий перед ним, был в ответе за пламя, пожиравшее Аннур, за войну по всем фронтам, за движение степи на север и джунглей на юг, за гибель тысяч, а может, миллионов людей? И кровопролитие еще не кончилось. Кадену важно было утвердить одно: он здесь, чтобы предупредить шамана, – но не затем, чтобы за ним следовать. Не затем, чтобы к нему примкнуть.
– Какое искусство, – говорил он, – в том, чтобы полосу за полосой сдирать с человека кожу?
