«Это солнце, – много лет назад говорили ему хин, показывая солнечные круги на тихой воде Умберского пруда, – и не солнце».
– Для чего? – спросил Каден, не находя места этим словам в своем понимании мира.
– Ты принадлежишь мне, Сьене, нашим детям. Мы вас создали, слепили из бесчувственной плоти кшештрим. То, что было у них голой неподвижной точностью, мы превратили в резонанс, диапазон, тембр. Ты, Каден, прекрасен, как эти барабаны джунглей, но ты осквернил деревянную раму, измазал грязью кожу перепонки, рассек скреплявшие тебя нити, благодаря которым мог вибрировать под моим касанием. – Лицо за завесой пламени поморщилось. – Это оскорбление.
– Я не хотел тебя оскорбить…
– Для тебя, – перебил его шаман и улыбнулся. – К счастью для тебя, в моих силах уничтожить это оскорбление.
Он протянул над костром руку, приставил кончик среднего пальца к подушечке большого и щелкнул.
Каден не раз ощущал, как разбивается вдребезги ваниате: когда шагнул сквозь кента в ледяную воду Мертвого Сердца, когда в Рассветном дворце сорвавшийся со свода камень ударил его в спину и сбил с ног. И каждый раз он от этого терялся в мире, но впервые – так.
Вместо хлопка лопнувшего пузыря щелчок пальцев Длинного Кулака выдрал его – выдрал так, что он ощутил это всем телом, – из ваниате. Его – тяжелее камня, острее стали – теснили со всех сторон собственные чувства. Он задохнулся, закрыл глаза, увидел густую тьму, почувствовал, что она заклеивает легкие, как смола, снова открыл глаза, наткнулся на недрогнувший взгляд шамана и сумел наконец судорожно вздохнуть.
Было больно. Как рыбе, выдернутой из прохладной невесомой воды в жгущий огнем воздух. Все, чему он научился у хин, ушло, покинуло его. Он чувствовал, как хватают воздух сведенные страхом губы, как глубоко в нем таится сладостная теплая надежда, что это кончится, что бог отпустит его. На миг жесткая нить этой надежды удержала его. Но Длинный Кулак улыбнулся чуть шире, и нить порвалась.
– Вот что ты такое, – прошептал шаман. – Вот для чего живешь.
– А если Ран ил Торнья тебя уничтожит? – сквозь стиснутые зубы выговорил Каден.
Длинный Кулак махнул рукой, отгоняя предупреждение вместе с дымом:
– Уничтожить меня так же невозможно, как заколоть звезду в ночном небе.
– Он может убить это тело, – выдавил Каден в отчаянной надежде, что не ошибся, что понял правильно.
Груз эмоций давил, словно толща океанских вод, грозил снести, растереть в порошок последнюю стену мысли.
– Может отсечь твою протянутую в мир руку. Чем ты тогда будешь играть на своих инструментах?
– Откуда знаешь? – прищурился шаман.
– Ил Торнья в курсе, кто ты. В курсе, что ты здесь, и ведет на тебя охоту.
– Плевать. Он для меня не опасен, даже в этом малом облике, который я принял, чтобы ходить путями вашего мира.
Кадену казалось, что натянувшийся от усилия рассудок вот-вот лопнет.
– А Сьене? – прохрипел он. – Она тоже здесь.
Длинный Кулак вдруг окаменел. Лицо его горело в свете костра, голубые глаза не таяли в струях жара. Каден спросил себя, вправду ли он произнес последнее предостережение вслух или только подумал о нем. Он не понимал, что творит с ним бог, не представлял, как с этим бороться, – и вдруг все кончилось. Пропала сокрушительная тяжесть. Огонь стал просто огнем. Лицо шамана – обычным человеческим лицом: жестким, внимательным. В нем не осталось ни следа веселья и легкомыслия.
– Что ты сказал о моей супруге?
– Она здесь, – повторил Каден.
Он тяжело дышал. Пот заливал ему грудь и спину. Разум снова принадлежал ему, но казался невесомым, отвязанным от него и от мира. Пропала куда-то нестерпимая жара. Или не пропала, а он перестал ее чувствовать. Или чувствовал, но не воспринимал как жару.
– Она здесь, – с трудом повторил он.
Длинный Кулак впился в него взглядом:
– Почему ты так думаешь?
– Потому что я был с ней, – осторожно ответил Каден. – С девушкой, в чей разум она пыталась вселиться.
– Пыталась? – Шаман ухватился за это слово, как за перила крутой лестницы.
– У нее не получилось, – кивнул Каден. – Не знаю почему. Она… богиня пыталась сделать с Тристе то же, что ты проделал с…
Он беспомощно указал на человеческое тело перед собой – тело, в котором больше не было человека.
– Этого не может быть, – покачал головой Длинный Кулак.
– Я видел, как она поцелуем убила человека – того, которого ты поставил во главе ишшин.
– Экхарда Матола, – щурясь, кивнул шаман. – Мне сказали, что он не удержал пустоты в себе. Вошел во врата неподготовленным.
– Это потому, что Тристе – тогда она была Сьеной – вырвала его из пустоты. Ей понадобилось всего мгновение, поцелуй…
– Блаженство, – задумчиво протянул Длинный Кулак, – так же всевластно, как и боль.
Он надолго замолчал, глядя в огонь.
– Да, это похоже на Сьену, – промолвил он наконец.
– Я говорил с ней, – рассказывал Каден. – Это она мне поведала, что ты здесь, на земле. Утверждала, что тебя свела с ума жажда власти. Что ты опьянен честолюбием. И оттого стал глуп и уязвим.
Шаман засмеялся долгим звучным смехом:
