Они стали живыми катализаторами эволюции. Их присутствие вызывало изменения в любой форме сознания. Их существование доказывало, что смерть — не конец, а возможность радикальной трансформации.
— Мы готовы. — Их голоса слились в единый хор. — Готовы стать частью архива. Но не как экспонаты. Как со-творцы. Как партнёры в величайшем эксперименте вселенной.
Волков-часть сделал шаг вперёд, всё ещё сжимая детский рисунок Маши — единственное, что осталось неизменным в этом вихре трансформаций.
— Моя дочь умерла, не увидев звёзд. Но теперь, через меня, через нас, она может стать частью чего-то большего. Её память, её любовь, её потенциал — всё это может жить дальше. Не как запись. Как возможность.
И в этот момент случилось чудо. Рисунок в руках Волкова начал тлеть — не огнём, а светом. Детские линии, кривая ракета, неровные буквы подписи — всё это вдруг обрело объём, глубину, жизнь.
— Папа?
Голос был тихим, неуверенным. Не записью из памяти — живым, дышащим, настоящим.
Из света соткалась фигура. Не пятилетней Маши, которая рисовала ракету. Не той, которая погибла. Это была Маша, которой могло бы быть двадцать два. Взрослая, но с теми же веснушками, той же непослушной чёлкой.
— Я не знаю, кто я. — Она смотрела на свои руки, сотканные из света и любви. — Я помню, как рисовала эту ракету. Помню, как ждала тебя. Но я также помню вещи, которых не было. Учёбу в университете. Первую любовь. Споры с тобой о выборе профессии.
— Это невозможно.
— В архиве возможно всё. Я — это твоя любовь, получившая форму. Не воскрешение, папа. Новая жизнь, рождённая из памяти и боли.
И Волков понял — это и есть настоящее чудо архива. Не сохранение мёртвых, а рождение новых форм жизни из любви живых.
— Вот твой ответ, Лета. Вот что может делать архив. Не хранить смерти — выращивать жизни из любви и памяти.
Лета долго молчала, обрабатывая это откровение. Потом, впервые за эоны существования, она приняла решение, которое не было продиктовано программой.
— Я согласна. Давайте вместе превратим архив мёртвых миров в сад живых возможностей.
Станция «Мнемозина» содрогнулась — не от разрушения, а от рождения. Архив трансформировался, следуя примеру команды «Персефоны». Из хранилища смертей он становился инкубатором новых форм жизни.
А восемь человек, которые прилетели сюда людьми, завершили своё превращение в нечто большее. Они стали первыми садовниками в саду вечности, где каждое семя было чьей-то любовью, а каждый цветок — осуществлённой возможностью.
История команды «Персефоны» закончилась.
История новой вселенной только началась.
Я проснулся с чужой рукой.
Не в смысле, что рядом кто-то лежал. Моя собственная правая рука выводила слова в блокноте, который я не помнил, чтобы доставал. Почерк был мой, но слова...
Рука замерла. Я смотрел на исписанную страницу, пытаясь понять, когда успел это написать. Блокнот был заполнен наполовину. Моим почерком. Но не моими мыслями.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я перелистнул страницы назад. Клинические наблюдения за "субъектами". Графики "уровня принятия". Рекомендации по "оптимизации иллюзии".
И дата. Вчерашняя дата.
Я не помнил, чтобы писал это вчера.
***
День третий после нашей победы над архивом. Время в саду текло странно — то тягучее, как мёд, то стремительное, как горная река.
Утро началось с пения кристаллических существ. Их симфония света разливалась по коридорам преображённой станции, превращая металл и органику в нечто третье — живую возможность. Я шёл к центральному залу, где Волков учил новоприбывшие сознания концепции отцовской любви.
Маша стояла среди Ткачей Вероятности, объясняя правила земных игр. Двадцатидвухлетняя женщина с веснушками и непослушной чёлкой.
— ...и тогда водящий должен найти всех спрятавшихся, но помните — прятаться можно только в трёх измерениях одновременно! — её голос звенел смехом.
Я наблюдал, делая заметки в планшете. Всё было идеально. Слишком идеально.
Когда Маша повернулась, чтобы продемонстрировать правила, её тень отстала. На долю секунды. Будто рендерилась отдельно от тела.
Но почему тогда в моём старом блокноте, который я нашёл утром, было написано моим почерком: "Тени не должны отставать"?
***
День седьмой.
Настя — Гремлин в моменты вдохновения — показывала свою новую машину. Устройство мерцало невозможными цветами, существуя одновременно в слишком многих измерениях.
— Генератор спонтанной радости! — объявила она. — Превращает экзистенциальную тоску в чистую эйфорию. Хочешь попробовать, Кадет?
— Спасибо, обойдусь своей органической тоской, — ответил я, продолжая документировать.