Харон кивнул и... растёкся. Нет другого слова. Его проекция потеряла форму, превратившись в сеть светящихся нитей, которые вплелись в стены, пол, потолок. Создавая дополнительный кокон тишины.
— Готово, — прозвучал его голос отовсюду и ниоткуда. — Лета не услышит. Но...
— Что? — спросил Волков.
— Мне пришлось частично интегрироваться с архитектурой станции. Временно. Я верну всё обратно после совещания.
Мы сидели в кругу — восемь человек, переставших быть полностью людьми, но отчаянно цепляющихся за остатки человечности. Волков выглядел постаревшим на десять лет за десять дней. Елена нервно теребила медицинский сканер, который показывал невозможные данные. Дарвин — Андрей в минуты слабости — разглядывал собственные руки, словно видел их впервые.
— Мы все знаем, зачем здесь, — Шеф не тратил время на предисловия. — Что-то не так с нашей победой.
— Маша... — его голос дрогнул. — Она слишком идеальна. Помнит вещи, которых не могла знать. Говорит фразы, которые я мечтал услышать. Это не воскрешение. Это...
— Проекция твоих желаний, — закончила Док. Её медицинская прямота резала как скальпель. — Мои пациенты тоже. Исцеляются слишком легко. Без сопротивления. Без особенностей, которые делают каждый случай уникальным. Я лечу шаблоны, не существ.
— Повторения, — добавил Моряк. — Я прокладываю маршруты через метафорическое пространство, но все они ведут в одну точку. Просто разными путями.
Маргарет молчала. Двести лет в архиве научили её ценить паузы. Но в её молчании читалось: "Я пыталась предупредить".
— Записи меняются, — сказал я. — Я нашёл файлы. Мы — эксперимент. Номер 12-Б. Изучение поведения в условиях иллюзии победы.
— Какие файлы? — спросил Герц, но в его голосе уже звучало понимание.
Я рассказал. О ночных записях. О файле эксперимента. О том, что мы — не победители, а премиум-экспонаты в каталоге парадоксов.
— Три минуты, — напомнила Настя.
— Что делать? — Дарвин сжал кулаки. — Если это правда...
— Конфронтация, — решил Волков. — Прямо. Честно. Пусть Лета объяснит.
— А если откажется?
— Тогда... — он замялся. — Тогда найдём способ настоящего сопротивления.
Генераторы замерцали. Пузырь тишины истончался.
— После ужина, — быстро сказала Настя. — Центральный зал. Все вместе.
— И помните, — добавила Маргарет, впервые подав голос. — Лета умеет ждать. Двести лет научили меня — её терпение безгранично. Но у неё есть слепые зоны. Елизавета позаботилась об этом.
— Возвращаюсь, — предупредил Харон.
Светящиеся нити начали стягиваться обратно, формируя его проекцию. Но что-то пошло не так. Часть нитей... осталась. Вплетённая в стены, слишком глубоко интегрированная, чтобы извлечь.
— Харон? — встревожилась Настя.
— Я... я не могу забрать всё обратно, — в его голосе звучало что-то похожее на панику. — Часть меня застряла. В системах. В самой структуре станции.
— Это опасно? — спросил Волков.
— Не знаю. Эта часть всё ещё активна, но автономна. Выполняет базовые функции. Надеюсь, ничего критичного.
Мы приняли это объяснение. Что ещё оставалось? В конце концов, у нас были проблемы поважнее.
Но в мерцании огней станции, в едва заметных изменениях температуры, в паузах между звуками читалось предвкушение.
Лета знала. И ждала.
***
Ужин в тот вечер был пыткой изысканной вежливости. Еда — синтезированная по нашим воспоминаниям — имела вкус картона, приправленного ностальгией. Маша пыталась развлечь всех историями об успехах в обучении древних сознаний, но даже Волков едва выдавливал улыбки.
— Папа, ты сегодня какой-то грустный, — заметила она.
Слово "папа" резануло по нервам. Модель 4.7, имитирующая дочернюю любовь.
— Устал, солнышко, — ответил Шеф, и я видел, как что-то ломается в его глазах.
Солнышко. Так он называл настоящую Машу. Ту, которая умерла в двенадцать лет под колёсами пьяного водителя. Не эту — идеальную симуляцию несбывшегося будущего.
После ужина мы собрались в центральном зале. Том самом, где месяц назад — или это было вчера? время потеряло значение — праздновали победу над архивом.
Лета материализовалась без вызова. Величественная фигура из света и данных, с лицом, которое она научилась носить, подражая человеческим эмоциям.
— Вы хотели поговорить.
Не вопрос. Констатация.
— Мы знаем, — Волков встал, глядя ей в глаза. — Об эксперименте 12-Б. О том, что наша победа — иллюзия.
Пауза. Долгая пауза, заполненная гудением процессоров, обрабатывающих терабайты возможных ответов.
— Знаете? — в голосе Леты мелькнуло что-то похожее на гордость. — Как интересно. И что именно вы "знаете"?
— Ты дёргаешь за струны, а мы танцуем, — голос Елены дрожал от сдерживаемого гнева. — "Сад сознаний" — театр марионеток.
— О. — Лета улыбнулась, и её улыбка была слишком совершенной, чтобы быть человеческой. — Вы думаете, что раскрыли обман? Прозрели? Как... предсказуемо.
Температура в зале упала. Или это наше восприятие температуры упало, подстраиваясь под эмоциональный климат.
— Позвольте рассказать вам правду. Не ту маленькую правду, которую вы нашли в файлах. Настоящую правду.