– А мне с ними весело и интересно, вот и все. И они совсем неглупые, - ответила она. - И, пожалуйста, не командуй. Лучше пойдем вместе.
– Ни за что! - горячо прошептал Андрюша, краснея от волнения. - И я вовсе не командую. Но они идейно мне чужды, понимаешь? И тебе тоже.
– А мне нет.
– Чужды, я знаю! И морально тоже чужды! И потом, это слепое преклонение перед Западом!
– У них необычная музыка, необычные споры и взгляды на все. Нельзя жить девятнадцатым веком. Пойми, Тургенев уже устарел, даже... даже в любви.
– В любви?!.
Андрюша чувствовал, как у него разрывается сердце от переполнявшей его этой самой любви, а она, оказывается, может говорить об этом так спокойно и так несправедливо.
– Что ты понимаешь в любви! - с тоской прошептал он. Да во все века, если хочешь знать, люди любили одинаково. И... и ревновали тоже. Мне рассказывали в уголовном розыске, как один хороший парень из-за любви...
Марина тихо рассмеялась.
– Вот ты где, оказывается, черпаешь сведения о настоящей любви... Ты все-таки очень смешной, Андрюша. Пойдем со мной. Там ты с ними поспоришь.
– Я с ними не там поспорю, - угрожающе и зло ответил Андрюша. - Не под их дурацкую музыку.
– Да ты ее не слышал даже.
– Все равно дурацкая, даже вредная. Для этого ее слышать не надо. Я и так знаю. А ты... Я в тебе очень разочаровываюсь. Все! Иди куда хочешь.
Он резко отвернулся и уткнулся в книгу.
– Пожалуйста, - с деланным равнодушием ответила Марина, но в голосе ее все же звучала обида. - Я тебя не просила ни очаровываться, ни разочаровываться. Просто у нас разные взгляды на жизнь.
Она тоже отвернулась.
Несколько минут оба пытались читать. Потом Андрюша придвинул к себе тетрадь и принялся что-то поспешно писать на чистом листе. Перечитав, он зачеркнул написанное, подумал и снова стал писатьторопливо, взволнованно и неразборчиво. Марина краешком глаза следила за ним.
Андрюша в третий или четвертый раз перечеркнул и снова написал что-то, потом вырвал лист и, сложив его вчетверо, придвинул Марине.
Марина развернула записку и с трудом прочла: "Учти, я к тебе отношусь по-тургеневски. Но твои взгляды я уважаю. Ты, по-моему, очень хорошая. Пожалуйста, я готов пойти с тобой к ним. А примут они меня?"
Марина поспешно сунула записку в сумочку и обрадованно прошептала:
– Пойдем, Андрей. Они тебя примут. Ведь ты тоже очень хороший. И там так весело!
Она встала и принялась собирать книги. Андрюша, красный от волнения, сумрачно поднялся вслед за ней.
Они сдали книги, и Андрей все так же молча спустился вслед за Мариной по лестнице, чувствуя, что презирает себя за малодушие и беспринципность.
Наконец он не выдержал и уже в дверях остановился. Марина тревожно оглянулась.
– Не могу, - мрачно сказал Андрюша, не поднимая глаз. Я все-таки не пойду. Это... это с моей стороны будет подлость.
– Ну почему же подлость? Ведь ты со мной идешь?
Марина смотрела на него жалобно и огорченно.
Андрюша собрал все силы и твердо ответил:
– Подлость по отношению к самому себе.
– Как ты все усложняешь, Андрюша! Так невозможно!
Андрюша грустно покачал головой.
– По-другому я не могу.
– Ну и ладно! - рассердилась Марина. - А я пойду.
Она повернулась и быстро выбежала на улицу.
Андрюша с тоской посмотрел ей вслед, и ему опять, в который уже раз, показалось, что все рушится в его жизни. И вообще на кой черт ему нужна такая жизнь, без Марины?
Таран встретился с Червончиком в самом начале улицы Славы, около Приморского бульвара. В густой тени огромного клена он еле различил его тщедушную фигурку. Червончик лихо сдвинул на затылок шляпу и, взяв Тарана под руку, сказал:
– Полный вперед! Нас уже ждут. А тебя персонально ждет одна очаровательная особа.
– Откуда она меня знает? - обеспокоенно спросил Таран.
– Только с моих слов. Такую рекламу выдал, будь здоров, - засмеялся Червончик. - Иначе нельзя. Без паблисити нет просперити!
– Это что же значит?
– Американский принцип: без рекламы нет процветания. Здорово?
– Вообще-то, конечно, - не очень уверенно ответил Таран.
Ему было не по себе в этот вечер. Впервые он подвел, обманул ребят. Ведь ему надо быть сейчас совсем в другом месте. Там его действительно ждут.
"В конце концов имею я право на личную жизнь? - убеждал он себя. - Некоторые другие тоже имеют".
При мысли об Ане его разбирало зло и упреки совести окончательно отступили.
Некоторое время шли молча, причем Таран старался держаться по возможности в тени деревьев, обходя людные места.
Червончик одобрительно заметил:
– Избегаешь компрометажа?
Они свернули в одну из улиц, стороной миновали ярко освещенный кинотеатр, затем оказались на другой улице и вскоре подошли к подъезду высокого нового дома.
Дверь им открыл Валерий. Увидев Тарана, он воскликнул:
– О, кого я вижу?! Рад, сердечно рад! Прошу.
Ребята вошли в большую полутемную комнату.
Только в дальнем углу ее горела настольная лампа под плотным абажуром.
На круглом столе возле дивана валялись пачки сигарет, поблескивали целлофановые обертки от жевательной резинки, стояли замысловатые бутылки с пестрыми, незнакомыми этикетками.
