— Человек рождается для счастья, а кто отбирает его у нас — воры и злодеи! Таким руки сечь! — ораторствовала Турдыгуль, и подруги, ошеломленные ее речами, сидели притихшие, зачарованные.
— А это не страшно, город? — робко спросила Нурзада, дочь Калия. — Говорят, беспутство, разврат...
— Ложь! На меня поглядите! Разве такая? А Джумагуль? Она скоро школу закончит. Большим человеком будет. А жена Дуйсенбая — помните? — на певицу учится. Лучше соловья поет. Честное слово!
Кто-то несмело спросил:
— А нас примут, если приедем?
— Обязательно примут. Скажете только, Турдыгуль прислала — в самую лучшую школу пошлют, — весело рассмеялась девушка и обняла за плечи подругу.
Бибиайым стояла на пороге, и чувство гордости за свою дочь сменялось на ее лице зловещей тенью страха.
Танирберген вернулся домой в сумерки, злой, бледный, с какими-то затуманенными, блуждающими глазами. Он молча остановился в дверях, ухватившись рукой за косяк. Оглядел всех тяжелым хмельным взглядом, не промолвил ни слова. Будто спугнутая воробьиная стайка, всполошились, разбежались по своим дворам подруги. Выпроводив последнюю, Турдыгуль подошла к отцу, привалившемуся спиной к голому стволу урючины, спросила встревоженно:
— Вам... что с вами, отец?
Танирберген подался вперед, пошатнулся, с трудом удержался на ногах:
— Ты... ты не вернешься туда... Слышишь? Не вернешься!
— Нет, отец, мне иначе нельзя.
— А я говорю...
— Отец!..
Костлявым кулаком портной ударил Турдыгуль в грудь. В глазах его вспыхнула бешеная ненависть. Но в следующее мгновение голова Танирбергена бессильно поникла, и голосом, в котором смешались мольба и угроза, он сказал:
— Тогда уезжай! Уезжай!
— Хорошо. Я завтра уеду.
— Сегодня! — истерично крикнул портной. — Собирайся!
Туребай явился некстати. Он это понял сразу, едва ступив во двор. Хотя, отчего же некстати, если его приход поможет предотвратить скандал, который вот-вот разгорится пожаром?
— Здравствуй, сосед. Кричишь, будто снес золотое яичко. Или наглотался яиц — голос прорезался?
Танирберген насупился, исподлобья глядел на незваного гостя.
Из груди портного вырвался невнятный звук — то ли вздох, то ли ругань. Оттолкнувшись от ствола, он шаткой походкой направился в дом, ногой открыл дверь, скрылся.
Турдыгуль стояла растерянная, удрученная. Нет, она не ожидала того, что, встретив, отец бросится ее обнимать, простит и забудет ее своеволие. Она понимала, что глухая обида еще бередит отцовскую душу. И все же такой враждебной непримиримости, такого крутого упорства Турдыгуль предположить не могла — иначе зачем же так настойчиво ее зазывали домой? В глубине души уже шевельнулось тревожное подозрение: а не для того ли все это сделано, чтоб обратно ее заманить, упрятать за немыми стенами юрты? От этой мысли все внутри похолодело. Девушка инстинктивно схватилась за руку Туребая, пугливо прижалась плечом.
— Ничего, перекипит — остынет. Не думай об этом, — успокоил ее Туребай. — Завтра девушек соберем. Нужно о городе, о школе рассказать, да так, чтоб возвращалась уже не одна. Сумеешь?
— Попробую, — слабо улыбнулась Турдыгуль и вдруг заговорила таинственным шепотом, горячо, увлеченно: — Я расскажу им о женщине, которая стала звездочетом. Астроном называют. Ночью, когда все на земле спят, она смотрит на звезды. Они большие и яркие и совсем близко, потому что у нее есть такая волшебная труба. А там, на этих звездах, живут другие люди, и все у них по-другому: светло и чисто... Вот выучусь я, тоже звездочетом буду.
Несусветные фантазии девушки начинали беспокоить Туребая: уж не тронулась ли она там? Перестаралась в ученье. Посмотрев на нее озадаченно, произнес преднамеренно мягко, ласково:
— Люди? На звездах? Зачем сказки рассказываешь? Ты лучше завтра правду расскажи — про землю, про новые законы. А сказки в другой раз, ладно?
— Не сказки, не сказки это! — воскликнула Турдыгуль с искренней обидой в голосе и через минуту добавила мечтательно: — Вот бы полететь к ним туда, на самую яркую...
— Ну, ты поспи — небось устала с дороги. Завтра пройдет, — отечески погладил девушку по голове Туребай.
Долго ворочалась, не могла уснуть Турдыгуль. Ей мерещились небо в яркой россыпи звезд и странные существа с горящими глазами, и сказочный замок, залитый лунным светом...
В полночь чуткий сон Бибиайым был нарушен какими-то неясными шорохами. Поднялась, осторожно прислушалась. Будто птица крыльями бьет. В темноте нащупала дверь, отворила неслышно. По двору кралась черная тень, колыхнулась, пропала в воротах. Мысль, как острый кинжал, полоснула старуху. Вскинула руки, воплем распорола ночь: «Доченька: Дочка!..»
Турдыгуль лежала с открытыми глазами. Над ней, дрожа всем телом, склонился Танирберген.
