Среди этих молчаливых искателей счастливого избавления был и портной Танирберген. Уже вторые сутки ходит по улицам, тайком за соседом подсматривает, к тихим разговорам прислушивается. Дуйсенбай увидел его с порога своего дома, позвал, спросил о здоровье. Танирберген поглядел на него мутным, отсутствующим взглядом, прошел мимо, словно не узнал Дуйсенбая.
— Постой! Куда так торопишься?
Портной обернулся.
— Конец света пришел... муки адские... никому не спастись...
— Отчего же? Кто праведно жил...
— Все мы грешные, всем нам гореть в геенне огненной... — бесстрастным голосом вещал Танирберген.
— Аллах милостив и милосерден. За тяжкие грехи — конечно, а малые и простить может, — старался успокоить портного Дуйсенбай. — Зайдем в дом, посидим, чаю попьем, поговорим кой о чем.
Словно приговоренный на плаху, поднимался Танирберген в дом Дуйсенбая.
— Ты, душа моя, не о том страдаешь, — произнес Дуйсенбай, когда после жирной шурпы и горячего чая гость немного взбодрился. — Разве вестник аллаха сказал — конец света?
— Так и объявил!
— Не понял ты священного слова, дорогой, не проник в его смысл. Он сказал: если праведными делами не искупите грехи свои, вот тогда, правда, — конец. А если искупите...
Слабая, робкая еще надежда зажглась в глазах Танирбергена.
— Великой мудростью наградил тебя аллах! Светлая голова у тебя, Дуйсеке! Разве ж может милосердный аллах все двери к спасению перед покорным мусульманином закрыть?
— Верно, — с готовностью поддержал портного хозяин. — Если аллах закрывает одну дверь, он открывает перед покорным рабом своим десять других.
От сладостного сознания, что ему удалось перехитрить всех других и без каких-либо жертв избежать разверзнутой перед ним пасти геенны, по лицу Танирбергена разлилась блаженная, глуповатая улыбка. Но радость была преждевременной: за спасение от страшных и вечных мук всемогущий аллах устами Дуйсенбая потребовал от портного искупления грехов и готовности к жертвам.
— О покровитель! Какие же наши грехи? — взмолился Танирберген, будто сидел перед ним не старый знакомый, скопидом Дуйсенбай, а сам пророк Магомет. — У кого-то лишний кусок материи взял, так ведь и нам жить надо! А если ты про шубу, что шил тебе в прошлый раз...
— Дочь! — перебил Дуйсенбай портного, и тот побледнел, словно вор, пойманный на базаре с поличным.
— Твоя дочь! — грозно повторил Дуйсенбай.
Танирберген растерялся:
— Будь она проклята! Ушла на учебу, так это ж ее грех, не мой! Пусть сама и держит ответ перед богом!
— Нет! — отрезал хозяин. — За отпрыска твоего с тебя аллах взыщет!
Такой кары Танирберген снести не мог.
— Что же мне делать? — взмолился он, упав на колени. — Я отправлюсь к святым местам... я поклонюсь каабе... Я пожертвую ишану Касыму пять баранов...
— Нет! — неподкупным судьей стоял Дуйсенбай. — Верни дочь!
— Как? Как вернуть?
— Это уж, извиняюсь, твое дело. Только помни...
Вечером в дом к Туребаю пришла Бибиайым. Несмотря на общую панику, выглядела она спокойной, вроде бы даже радость какая-то светилась в ее узких глазах.
— Благодать божья снизошла на моего старика. Перед концом света, говорит, хочу дочь увидать. Пусть приедет проститься, — рассказывала жена Танирбергена. — Вот пришла со своей просьбой к тебе, аксакал. Сделай так, чтоб приехала дочь. Порадуй мое старое сердце.
Честно говоря, он и сам собирался на несколько дней залучить в аул одну из тех, кто на учебу уехал, но не до того сейчас Туребаю — другие заботы одолели, ни днем ни ночью покоя не дают. Отмахнулся:
— Ладно. Поедет кто в Турткуль, передам.
Ответ не удовлетворил Бибиайым. Повторила с мольбой:
— Уважь, аксакал, материнскую просьбу. Век буду за тебя молиться.
«А что, если, правда, привезти Турдыгуль? В городе они все там ученые, поможет небось с нечистым духом бороться. Разъяснит нашим бабкам, что да к чему. А там, глядишь, и мужиков пристыдит. Подействует!» — подумал Туребай и твердо пообещал жене Танирбергена:
— Будет тебе дочь. Жди, мамаша!
Ближе к закату Туребай оседлал коня, сунул под попону ружье, выехал со двора. Сначала он ехал по северной дороге, потом, убедившись, что за ним не следят, свернул в сторону и по дальней тропе обогнул Мангит с запада. Неподалеку от прибрежной насыпи спешился, спрятал коня в зарослях турангиля, сам притаился рядом.
Солнце клонилось к закату. Туребай не спускал глаз с освещенной возвышенности. Ждал.
Третьего дня, провожая Турумбета «на заработки», Дуйсенбай говорил:
— Главная цель ваша — вырезать этих, сам понимаешь. Никого не щади — ни мою, ни свою. Пусть сердце твое будет тверже скалы! Да сохранит тебя аллах от пули, сабли, кинжала и всякой иной напасти. Возвращайся живой!
После отъезда Турумбета Дуйсенбаем, как обычно, овладело беспокойство: убьют — ладно, лишь бы живым не попался. Правда, присягал Турумбет на Коране свято тайну хранить, даже если будут пытать каленым железом. Да разве можно в человеке уверенным быть? Человек, он слаб...
Грустные размышления Дуйсенбая были прерваны появлением Танирбергена. В нервном возбуждении портной прошелся по комнате, произнес, будто захлебнулся собственным словом:
