Зверское убийство школьницы, покушение на заведующую женотделом Зарипову, ряд других фактов свидетельствует о том, что в округе действует тайная контрреволюционная организация. О том же говорят события, разыгравшиеся прошлой ночью в ауле Мангит...
Бюро приняло решение мобилизовать на борьбу с политическими и уголовными преступниками всех коммунистов округа.
Начальнику ОГПУ Оракбаю Ембергенову и заведующей женотделом Джумагуль Зариповой, как человеку, хорошо знающему эти места, было предложено завтра же выехать в Мангит и разобраться в сложившейся там обстановке.
Эту ночь мангитцы запомнят надолго. За околицей, у порога, уже стояла беда, уже взнуздали коней нукеры ишана Касыма, и Дуйсенбай уже сунул в карман коробок драгоценных спичек, а люди еще спокойно занимались своими делами, над чем-то смеялись, о чем-то мирно беседовали, любили, надеялись, ждали...
В полдень Турумбет закончил занятия в школе и, как обычно, хотел уйти вместе с последним учеником — чтоб с Дуйсенбаем один на один не оставаться. На этот раз не удалось.
— Смотрю, торопишься всегда, бежишь. А куда торопиться? — загородив своей жирной тушей ворота, осклабился бай.
Турумбет набычился, ничего не ответил.
— Хорошо ли живешь? — так же миролюбиво продолжал допытывать его Дуйсенбай.
— Живу.
— А мать-старуха как поживает?
И чего привязался! Делает вид, будто и про ссору забыл, и про то, что больше не прислужник ему Турумбет. Точка!
— И мать, слава аллаху.
— Деток, стало быть, учишь? Ну-ну... А может, и меня на старости лет? А?
— Чего вас учить? — все с той же грубоватой резкостью отвечал Турумбет.
— Нас не хочешь? Гордый какой! Тогда, что же, мы тебя уму-разуму поучить должны? Это — можно.
— Знаю я вашу науку!
— О, не всю, не всю еще знаешь! — сладко улыбался Дуйсенбай. — Ну, не стану треножить твою вольную душу — беги!
Скверный осадок оставил в душе Турумбета этот разговор. Всю дорогу, пока шел домой, отплевывался. Стращает? Или на самом деле решил его проучить? С них станется!..
Дома Турумбет никого не застал — ни матери, ни Александра, почти до самого вечера пришлось сидеть в одиночестве.
Подобно тому, как ночь придает свою окраску предметам, одиночество накладывает отпечаток на человеческие переживания. То, что при свете дня видится ясно и четко, ночью приобретает очертания причудливые и устрашающие. То, что на людях только печаль, в одиночестве — неизбывное горе.
Зарежут, как шелудивого пса прибьют, думал Турумбет, тоскливо ворочая кочергой полуистлевшие угли. Выследят где-нибудь, и нож в спину — во имя аллаха! Или в канале утопят. Плыви тогда себе лодочкой до самого Аральского моря!.. О, чтоб вы пропали, твари поганые, убийцы!.. Убийцы... А сам тоже не ангел, у самого тоже руки в крови... Что же делать?.. Пойти поклониться Дуйсенбаю в ноги, сказать: приказывай, господин! В кого там еще нужно стрелять, рубить топором, сапогами топтать?.. Вспомнить тошно! Нет, конец — больше этому не бывать! Умываю руки... Тогда, значит, в тебя будут стрелять, или рубить топором, или топтать тебя сапогами... Где же та дверь, которая ведет к спасению?..
Турумбет швыряет в сторону кочергу, подымается, решительным шагом выходит из юрты.
— Ты куда, сынок? — окликает его Гульбике, возвращающаяся домой с какой-то добычей под мышкой.
Турумбет не отвечает, не оглядывается даже. Да, он пойдет к аксакалу и — будь что будет! — расскажет все. Все! Как в набеги ходил, клятвы давал Нурумбету, топором в руках Дуйсенбая был. Пусть судят! Лучше так, чем всю жизнь страхом и совестью мучаться!..
Он зайдет к Туребаю и скажет... Нет, не сразу. Сначала он спросит: «На прошлой неделе приходил ко мне с просьбой, чтоб я тебя грамоте обучил. Не передумал?.. Ну, если не передумал, можем начать хоть с завтра, хоть с послезавтра — как хочешь». Потом о жизни в Турткуле расскажет. А уж потом — слушай аксакал, всю мою правду!..
Турумбет идет через пыльную площадь, мимо огороженных юрт, по узким улицам аула. Сейчас все решится!..
Он был уже совсем рядом с домом Туребая, когда из-за кустов выскочила огромная степная овчарка. Черная шерсть у нее на загривке встопорщилась, пасть оскалена, глаза кровавые. Турумбет только успел повернуться, как собака вцепилась ему зубами в голень. Раз, другой. Потом отскочила, готовясь к новому прыжку. Турумбет отступил к изгороди, рванул прут, с силой хлестнул перед мордой собаки.
Овчарка преследовала Турумбета, пока он не вернулся на площадь. Едва отбивался. А когда, грозно порычав на прощание, пес убежал обратно, Турумбет со страдальческим видом стал осматривать и ощупывать себя со всех сторон. Два глубоких укуса на ноге, штанина разодрана от колена до самого низу, кровавая царапина на ладони — это когда вырвал прут из ограды. Что ж, все ясно, не о чем больше гадать — это сам аллах дал ему знак, остановил на пути к гибели!
Турумбет вернулся домой, обмыл раны и, расстелив молитвенный коврик, упал на колени.
Александр застал его в постели.
— Чего лежишь? Вставай! Ужинать будем.
Но Турумбет не поднялся: что-то неможется ему сегодня.
