Наскоро перекусив, Александр убежал опять — сказал, в мастерскую. Теперь он часто по вечерам в мастерскую ходит — много работы. Гульбике растянулась в дальнем углу юрты, и вскоре оттуда уже доносился переливчатый храп, перемешанный со всхлипами и бормотанием. Турумбет снова остался один.
Он лежал, и сердце его билось теперь успокоенно. Это так хорошо, что есть в небесах великий аллах! Вот ты думаешь, мучаешься, ищешь какого-то выхода... А не нужно: он за тебя все обдумал и все для тебя нашел. Ты только умей угадать его волю и делай, как он велит. Он тебе указчик во всем, он за все и ответит, и незачем тебе угрызениями терзаться.
Легкий сон сморил Турумбета.
Но спал он недолго. Что-то тяжелое, жаркое сдавило ему грудь, и Турумбет проснулся.
В первый момент в кромешной темноте юрты он ничего разобрать не мог. Кто-то дышит над ним, чья-то рука больно стиснула горло. Турумбет рванулся, попробовал было вскочить, но удар по лицу опрокинул его обратно.
— Не шевелись! — услышал он тихий сдавленный шепот. — Видишь?
Трясясь всем телом, Турумбет приоткрыл глаза, увидел занесенный над собой длинный кинжал.
— Пикнешь, по самую рукоять всажу!
Наступила долгая, страшная пауза. Потом ночной гость заговорил снова:
— Будешь все исполнять, как прикажут! Продашь, отступишься — в собственной юрте зарежем!.. И за русским джигитом не прячься — не поможет. Прикончим его вместе с тобой! Понял?
Турумбет хотел что-то ответить, но не было голоса. Он только согласно кивнул.
Незнакомец исчез, будто в воздухе растворился. А Турумбет все так же продолжал лежать на спине — неподвижный, опустошенный. И только одна мысль сверлила его: «Эх, Александр, ну почему ж тебя не было?..»
Это место на берегу канала, в густых зарослях камыша, показала Мэтэсэ-джигиту Нурзада. Здесь никто не мог ни увидеть, ни услышать их — плеск воды заглушал голоса. Сами же они, появись кто поблизости, тут же заметили бы его. Лучшего места для любовных свиданий не сыщешь.
— Мне нужно идти, — потянула девушка руку из ладоней джигита.
— Не торопись — рано еще.
— Заметят, нету меня — искать начнут, плохо будет.
— Чудная ты девушка! Да ведь все равно нас заметят — не сегодня, так завтра. Чего нам таиться?
— Ой, не говори так, не говори! Никто не должен заметить. Нельзя так у нас. Иначе совсем я пропала.
— Ладно, сейчас пойдешь — еще пять минут.
Прошло еще полчаса.
Раздвинув камыш, Александр ступил на тропинку.
— Осторожней — вода.
— Тише! Смотри!..
По противоположному берегу канала, едва различимые в темноте, двигались всадники, двигались осторожно, бесшумно — то ли плеск воды скрывал топот, то ли копыта коней были обвязаны тряпками. Сколько их было, всадников этих, Александр сосчитать не сумел, показалось, десятка полтора, а может, и два.
В рощице всадники спешились и, вскинув на плечи какие-то длинные предметы, по одному, крадучись, пошли по направлению к мостику. Что-то недоброе, зловещее было в том, как шли эти люди.
Александр притянул к себе девушку, шепнул:
— Беги в аул! Зови сюда всех! С ружьями, вилами, топорами — что есть...
— Я не могу! Все сразу узнают, что я была здесь, с тобой! — так же шепотом ответила Нурзада.
— Я буду следить, а ты беги, беги!
— Это... Ты хочешь меня опозорить!.. Я повешусь!
— Мы потом все объясним.
— Не могу!
— Себя спасаешь? А если весь аул пропадет? — горячился, торопил Александр.
Нурзада опустила голову, произнесла обреченно:
— Хорошо, если требуешь...
— Иди. И не бойся — я люблю тебя, я тебя очень люблю, Нурзада...
Девушка скрылась. Выждав минуту, Александр, пригнувшись, пошел к мостику...
Чем ближе подходил назначенный час, тем тревожней становилось на душе Дуйсенбая. Бандиты! Мало того, что сами убивают и жгут, — других заставляют! И главное, палить-то заставляют свое, кровное!.. Дернула же тогда Дуйсенбая нелегкая дом под школу отдать — жертвоприношение новому богу! Теперь приноси жертву старому богу. Так, двум богам угождать, вконец разоришься.
Дуйсенбай расстелил постель, погасил светильник, но не лег, а вышел за ворота, долго вглядывался в темноту, нет ли кого поблизости. Губы его беспрерывно шевелились — то ли дрожали от холода, то ли что-то невнятно бормотали.
Жертвоприношение... Если честно, так лучше уж новому богу: он и покарать, он и наградить может. А старый... вот только та сила, что в этих бандитах, у него и осталась, да и той, видно, ненадолго хватит: переловят их, как мышей, за решетку пересажают. Как Нурумбета, как Атанияза... В жертвоприношениях всяких тогда резон есть, когда надежду имеешь — сторицей вознаграждение за них получить. А если надежды такой не останется, тогда и жертвоприношение уже не жертвоприношение, а милостыня, брошенная из жалости нищему дервишу. Потому и бог, у которого нет такого могущества, чтоб по достоинству вознаградить усердие раба своего, уже не бог, а так — кугурчак — ярмарочная марионетка.
