О чем они там говорили, Турумбет не знает — не до того ему было! На дастархане, протяни только руку, стояла каса с шурпой Александра. Сейчас он поговорит с Туребаем, вернется за дастархан и будет есть дальше. Турумбета забила малярийная дрожь. По спине побежали мурашки. Лоб покрылся холодной испариной. Эх, джигит, что ж ты так долго с аксакалом стоишь?! Проклятье!..
Александр вернулся, сел на прежнее место, с аппетитом набросился на шурпу. Он-то ест, а вот Турумбет глядеть на шурпу больше не в силах — от одного ее вида тошнота подымается к горлу. Встал, направился к выходу.
— Ты чего же обед бросил? — удивился, посмотрел ему вслед Александр.
— Захворал. Выйду на воздух.
Бормоча под нос проклятья и ругательства — самые страшные, какие только он знал, — Турумбет спустился в овраг, долго искал подходящее место, затем, убедившись, что никого поблизости нет, стал кинжалом копать землю. Когда яма была вырыта, он достал из поясного платка золотую печатку, с чувством страха и гадливости, словно то была живая гадюка, опустил ее в землю и закопал. Чтоб при случае найти это место, в трех шагах справа и слева положил по два голыша и, вытерев руки о полы халата, устало вздохнул.
— Ну, полегчало? — спросил Александр, когда час спустя Турумбет вернулся домой.
— На том свете полегчает, — буркнул Турумбет, всем видом своим показывая Александру, что к задушевному разговору расположения не имеет. В чем стоял, повалился на курпачу, сгибом локтя прикрыл глаза. Александр больше не досаждал.
Так, почти не вставая, пролежал Турумбет на курпаче всю ночь, весь следующий день. Кряхтя, шамкая беззубым ртом, Гульбике уговаривала его поесть, ну, чай хоть глотнуть, — выругал. Приходил человек к Ембергенову звать — отмолчался. Не ответил и на расспросы Мэтэсэ-джигита. Уже к вечеру дотянулся до ученических тетрадок, взял карандаш и лежа начал что-то писать..Потом грубыми нитками сшил сложенный вчетверо листок, а когда пришел Александр, сказал:
— Хвораю я, встать не могу. Так, может, передашь Ембергенову — пусть бы жене отвез... бывшей.
— Передам. К нему и собрался. Может, еще чего передать?
— Больше нечего.
Поздним вечером, когда и мать, и Александр уснули, Турумбет тихо поднялся, вышел на улицу, неслышным шагом спустился в овраг. Вскоре он был уже там, где закопал накануне золотую печатку. Он хорошо запомнил вчера это место — ложбинка, рядом замшелый пенек, а потом голыши — по два справа и слева. Ложбинку нашел, пенек не сдвинулся с места, голыши будто пропали. Турумбет обходил ложбинку и раз, и другой, согнувшись ощупал каждую тень, обшарил рукой все вокруг — нет голышей, ну словно снег под солнцем растаяли. Подумал с тоской: неужели не в той ложбинке закопал? Походил по оврагу, снова вернулся — нет, видно запамятовал.
Тяжело, будто тащил на себе непомерный груз, выбирался Турумбет из оврага. На кромке остановился, перевел дыхание, лег на землю.
Аул словно вымер — ни огонька, ни звука живого. Только тени — где погуще, а где посветлей. Из-за рваного облака мертвым глазом уставилась на землю луна.
Турумбет поднялся, зашел под навес, где сонно посапывал конь, снял с гвоздя вожжи. Затем, притащив со двора ступу, дотянулся до балки, перекинул через нее вожжу, затянул крепким узлом. Что ж, значит, не вышла, не получилась у него жизнь, можно и точку поставить.
«Жена!
Это я тебя так, потому что в последний раз. Решил — все. А перед смертью хочется начистоту. Прикинул, кто у меня самый родной остался? Получилось — ты. Вот и пишу.
Запутался я, как муха в паутине. А паук тот, который опутал, — Дуйсенбай. Это он мне тогда топор дал, чтоб Айтбая-большевого прикончить. Я, дурак, и прикончил. А еще он заставлял меня басмачом быть. Я ведь тоже был там, в Турткуле, когда мать твою, Санем, Таджим рубанул. Я тогда в него пулю всадил, а то бы и Бибигуль в живых не осталась.
Думал, вернусь из Турткуля — начну новую жизнь. Не получается. Старая за ноги тянет. А я не хочу. Вот и вышло, что ни с теми, ни с другими. Это правильно очень ты в последний раз на собрании у нас в Мангите сказала: бессильный — всем враг. В точности про меня.
Когда отказался Дуйсенбаю служить, он ко мне ночью человека подослал, тот чуть меня не прирезал. Теперь, с другой стороны, сегодня сказали, Ембергенов в ГПУ меня вызывает. Как в той сказке: сюда пойдешь — в огонь попадешь, туда пойдешь — в воде смерть найдешь. Так я решил третьей дорогой идти — сам себя кончу.
А ты самая хорошая женщина. Ты прости, что я тогда с тобой так. Любил ведь тебя. Только и любить тоже, наверно, нужно учиться. Это я теперь так понимаю. Тогда не понимал.
Дочке правду про отца никогда не говори. Ты уж постарайся, чтоб счастливой она была.
Мало хорошего у меня в жизни было, так что и расставаться с ней не очень жалко.
Вот и все.
Твой муж Турумбет».
Джумагуль свернула письмо, спрятала под жакет.
— Важное что-то? — спросил Ембергенов.
