Джумагуль не ответила. Она сидела, обхватив руками колени, и по взгляду ее, задумчивому, устремленному в одну точку, Оракбай догадался, что досаждать ей вопросами сейчас ни к чему. Он вышел из юрты и вместе с Отамбетом — аксакалом кутымбаевского аула — стал седлать лошадей.
Со всех сторон к юрте Отамбета стекался народ. Бойкие женщины рассаживались вокруг Джумагуль, засыпали вопросами.
— Как же, говоришь, школа будет у нас, если учить некому — на весь аул ни одного, кто б грамоту знал.
— Пришлем.
— А не получится так — ты уедешь, Кутымбай земли свои обратно у нас отберет? А мы уж семена в них засеяли.
— Земля та теперь ваша навечно, никто у вас отобрать ее не может.
— Ты это Кутымбаю скажи.
— Я это вам говорю, — твердо произнесла Джумагуль. — Это вам советская власть говорит!
— Вот хотела, сестра, спросить: молодежь, что в Турткуль и в Чимбай учиться поедет... не страшно? Не нападут на них по дороге? А то ведь бывало...
Трудный вопрос. Как на него ответить? Успокоить материнское сердце, солгать: да что ты, сестра! Нет больше тех проклятых бандитов — всех до одного переловили. Или правду сказать и, может быть, отпугнуть? Да, только правду.
— Сама знаешь, сестра: дорога в рай не через райские кущи проходит. Но у того, кто идет по этой дороге, есть надежда добраться. Кто ж не рискует ступить на нее, и надежды такой не имеет.
Мужчины ждали Джумагуль во дворе. И только она появилась — снова вопросы: вот создали вчера на собрании ТОЗ, батрачкома избрали, а кто наставлять их будет, как правильную линию вести? Если калым запрещен, как же теперь парня женить? Вопросы, вопросы, вопросы... Чему же тут удивляться? Человек новую юрту ставить решил, и то, пока соседей всех не опросит, ладить не станет. А тут не юрту — новую жизнь ставить надобно!
Джумагуль тронулась в путь уже после полудня. Ембергенов, который только сегодня приехал и должен был остаться в ауле на несколько дней, вызвался ее проводить: на дорогах опасно, всякое может случиться, вдвоем веселей. Договорились, доедет с ней до канала и повернет. Дальше уж поскачет одна.
По пути Ембергенов рассказывал:
— Недавно одного бандита допрашивал, говорит: раньше много басмаческих шаек по пустыне ходило, у каждого курбаши — своя. Теперь нукеров, говорит, мало осталось — кто бросил оружие, не хочет больше под зеленое знамя идти, а кто на нашу сторону потянулся. Совсем было рассыпалось воинство. Так нашелся, говорит, новый главарь, духовного сана, всех недобитков под своей властью объединил, самых отьявленных головорезов. Попался бы мне в руки тот служитель аллаха, уж я бы с ним потолковал о милости и милосердии.
Оракбай свесился с лошади, ловко сорвал на ходу красный тюльпан, протянул Джумагуль:
Джумагуль взяла тюльпан, ни словом, ни взглядом не ответила Оракбаю.
— А помните, вы говорили — доброта, жестокость... Интересно, что бы вы сделали, попадись вам в руки убийца Айджан — дочери водовоза? Были бы с ним доброй и милосердной?.. А я будь моя воля — приговорил бы его к повешению! Жестокость?
Джумагуль задумалась, ответила не сразу.
— Наверное, нет жестокости вообще, как и доброты вообще не существует. Жестокость бессмысленная — преступление. Но самая жестокая кара, если она для того, чтоб защитить справедливость, — она, — как бы это сказать? — она уже не жестокость, а доброта, высшая доброта! И такая жестокая доброта человечна.
Ембергенов невесело усмехнулся, повернул разговор в нужное ему русло:
— А ваше отношение ко мне, это какая жестокость — добрая или злая?
Он давно искал случая задать Джумагуль этот вопрос и сейчас ждал ответа, как ждут приговора. Джумагуль повернула к нему строгое печальное лицо, сказала мягко, будто просила:
— Не нужно об этом, Оракбай.
— Год назад вы уже мне говорили: сейчас об этом не нужно. Когда же?
— Никогда, Оракбай.
Оставшуюся часть пути они проехали молча. У канала, по-мужски протянув Ембергенову руку, Джумагуль сказала со слабой улыбкой:
— Возвращайтесь скорей. Без вас страшно. И скучно.
Миновав аул Шок Турангил, Джумагуль въехала в лес. Узкая просека вилась меж густых зарослей джангила и дикой джиды. Изломанные, ободранные арбами ветви то и дело царапали сапоги, цеплялись за одежду, норовили стегануть неосторожного путника по лицу. Лес гудел от птичьего многоголосья — низкими, скрипучими голосами каркали вороны, о чем-то весело чирикали серые вертлявые воробьи, в чащобе усердно трудился дятел. Прямо из-под копыт выскочил зазевавшийся фазан, всполошился, захлопал короткими крыльями, закудахтал. Сквозь густое сплетение ветвей косыми лучами пробивался неяркий дневной свет.
В первый момент Джумагуль не поняла даже, отчего зашевелились, разошлись в стороны ветви джиды. В следующий миг на просеку, перегородив ей дорогу, выехал всадник. Это было так неожиданно, что конь Джумагуль шарахнулся в сторону, встал на дыбы, чуть не сбросив наездницу.
— Узнаешь? — довольный растерянностью Джумагуль, спросил всадник.
