«Началось с разговора о событиях «пожарной» ночи. Сошлись на одном: восстановить в короткие сроки разрушенную мастерскую, отремонтировать комнаты, где находилась школа, возобновить занятия, обязать всех родителей, у которых есть дети младшего возраста, отправить их в школу, часть юношей и девушек поедет заниматься в Турткуль. В их числе Нурзада — дочь Калия. По примеру Чимбая договорились организовать у себя детские ясли и сад. А чтобы ночи такой никогда больше не повторилось, решили создать отряд самообороны.
Скандал разыгрался уже под конец. Один из батраков, работающих на Дуйсенбая, потребовал, чтоб батрачком отчитался перед собранием — на каких условиях договора заключает, чьи интересы блюдет, когда устанавливает такую низкую оплату рабочего дня, — батраков или бая? Батрака поддержали. Пришлось Ходжаниязу держать ответ перед людьми. Юлил, изворачивался, вконец изолгался. И тут — боже ты мой, как я обрадовалась! — откуда-то сзади, из темного угла голос Улман. Если бы не люди, убил бы ее там Ходжанияз, как зверь разодрал! А Улман — молодец! Конечно, я понимаю и ее волнение и слезы ее. Но ничего — теперь ей будет легче, она еще найдет себя.
Сначала она заговорила о своих семейных делах, а он ей — «Лжешь!», «С ума сошла!», «Не верьте ей, люди!». Одним словом, сам заставил ее все до конца рассказать. «А то, что зерно вы с баем, как воры, ночью таскали — тоже вранье? !», «А юрту новую бай вам поставил просто за так?!», «А на какие деньги каждую ночь в карты играете? Не на те, которые дали вам, чтоб плуги, бороны, сеялки из мастерской в ту ночь вывезли да где-то припрятали? Сама слышала, как договаривались!» Такая тишина в чайхане наступила — писк комара слышно. А потом крик, свист, топот. Ходжанияз, конечно, от всего отпирается: не брал, не видел, не знаю. Ну, тут уж пускай Оракбай отношения с ним выясняет. Из батрачкомов, понятное дело, Ходжанияза долой. Кто новым будет? И тут с замиранием сердца я предложила: Бибиайым!.. Вот так и появилась в нашем округе первая женщина-батрачком.
Послезавтра еду на Еркиндарью, в аул Кутымбая. Ембергенов на несколько дней задерживается в Мангите — говорит, нужно с Ходжаниязом кое-что выяснить, с Дуйсенбаем. По-моему, и Турумбет у него на примете. Неужели до того докатился?.. Потом Оракбай тоже едет на Еркиндарью. Там и встретимся».
В обычный час с тыквой-горлянкой на плече Багдагуль шла на канал. За последней юртой аула, где дорога спускалась в пойменный луг, ее ждал Турумбет. Багдагуль заслонилась горлянкой, сделала вид, будто не замечает его, хотела пройти. Не удалось.
— Послушай! О чем просить хотел... — произнес он тягучим бесцветным голосом, не отрывая взгляда от груши-кисета с кожаной кисточкой, которую мусолил в руках.
— Кого другого проси! — злобно кинула Багдагуль на ходу.
Турумбет потянулся следом.
— Обиду таишь? Брось! То дело прошлое, забытое.
— Теперь поумнел?
— Да вроде... Прикажи — прощения буду просить.
Багдагуль не замедлила шага, не взглянула на Турумбета, а он не унимался:
— Так, слышишь, сделай добро! Век не забуду!
— Ну чего? — сжалилась над ним жена аксакала.
— Потолковала б ты с Джумагуль — пусть бы вернулась... Скажешь, что было, то было — все, мол, простил. А?
— Сам иди. Сам все и скажешь. Радость-то у нее будет какая!
— Да неловко — мужчина...
Все уговоры были напрасны — Багдагуль наотрез отказалась от роли посредницы в его семейных делах.
— Хочешь — сам с ней толкуй. Да поторапливайся — поутру в дорогу собирается.
Турумбет повернулся обратно, дошел до ворот туребаевой сакли. Ходил по улице взад и вперед, пока не явилась с полной горлянкой жена аксакала. Она и ввела его в дом.
Джумагуль что-то писала. Увидев Турумбета, вскинула голову, тесно стянула узлом на груди шерстяной платок, закусила губу.
— Здравствуй, жена!
Джумагуль промолчала. Откашлявшись, Турумбет продолжал:
— Тут дело такое: невесту для меня подыскали. Так не знаю — жениться мне или как?.. По старому обычаю могу, конечно, без тебя дать ответ — четыре жены имею право держать. Только чего же — я теперь человек грамотный, в Турткуле учился, сам понимаю. Потому и пришел твое слово спросить. Вернешься — не буду жениться...
— Женись!
Турумбет хотел что-то сказать, поперхнулся, а когда заговорил снова, в голосе его дрожала просительная нотка.
— Думаешь, что — каким был Турумбет, таким и остался... А я, может, весь как тот хауз: яма старая, а вода в ней вся свежая... По-новому б жили...
— Прошлого не вычеркнуть...
— Ради дочки! Чтоб сиротой не росла, — горячо уговаривал Турумбет. А Джумагуль отвернулась к окну и задумчиво, с тихой грустью глядела на тополь, на стаю ласточек, облепивших его зеленые ветви, на одинокое облачко, вызолоченное раскаленным закатным солнцем.
— Говоришь, ради дочки, чтоб сиротой не была... — горестно усмехнулась Джумагуль. — Что же ты не думал об этом в ту ночь, когда гнал нас из дома?.. Или потом вспоминал?
