— Ты ведь смеялся над ходжой и Улмекен — не так, скажешь? Ходжа, мол, джигит хоть куда, еще и с молодой вдовой живет! Грязное предположение! Он с Улмекен вроде старшего брата, помогает ей от всего сердца — доброго, честного сердца. Не каждый способен, да и не каждый умеет поддержать слабого, дать кров бездомному, утешить плачущего. Ходжа и Улмекен — из таких людей. А ты своим двусмысленным смехом надумал тень на них бросить!
— Да, ей-богу, у меня и в мыслях ничего такого не было, — оправдывался Жалмен. — Просто решил пошутить. Ты ведь знаешь, мы, каракалпаки, любим соленую шутку.
— Шутка шутке рознь, — сдержанно заметил Жиемурат. — Умей и для шутки выбрать место и время. Я недавно побывал у Улмекен, видел, как они с ходжой относятся друг к другу. Он к ней — как отец, она к нему — как дочь. С уважением и заботой. И их можно понять. Можно понять, почему они потянулись друг к другу, — оба ведь одиноки. Она мужа потеряла. Ходжа — жену и детей. Вот он всю отцовскую нежность и отдает сыну Улмекен.
— Да что ты мне наставление читаешь? — возмутился Жалмен. — Я что, дитя малое, сам ничего не вижу и не понимаю? Говорю же — пошутил!
— А ты не сердись, — осадил его Темирбек. — Не сердись на правду-то. Мы ведь с тобой по-дружески... Не хотим, чтобы ты так шутил. Других срамишь — себя срамишь.
В ауле они разъехались по домам. Жалмен, заведя коня в конюшню, в дом не пошел, а остался стоять у изгороди, поджидая кого-то. Хотя было темно, он издали узнал приближающегося ходжу и поспешил ему навстречу:
— Эй! Не ходи дальше. Тут потолкуем.
Ходжа слез с ослика, Жалмен шагнул к нему, тряхнул за плечо:
— Язык проглотил, что ли? Выкладывай, до чего с ней дотолковался. Как она теперь обо мне думает?
Так и не собравшись с мыслями, ходжа поспешно пробормотал:
— Ну, так, как надо.
— Не считает, что я враг ее мужу?
— Да нет, она к тебе — всей душой.
— Вот и ладно. Так. Тут, значит, все в порядке. Теперь слушай. Есть у меня одна задумка. Большие могут развернуться события... И узелок развяжется в самое ближайшее время.
— В толк не возьму — о каких таких событиях ты толкуешь, о каком узелке?
— Придет пора — все узнаешь. И подивишься моей хитрости!
Послышался скрип колес, голоса, это приближались арбакеши. Вглядываясь в темноту, Жалмен бросил:
— Ладно, потом потолкуем. Только вот что сделай: говори всем, что после уборки хлопка Жиемурат насовсем уедет из аула. Понял? А пока прощай.
Ходжа с чувством облегчения вскарабкался на ослика и погнал его к дому Улмекен.
По дороге он подумал о бедной женщине — ходжа успел к ней привязаться, и к ней, и к ее сыну. Он думал, какая она добрая, честная, серьезная, и уже жалел о своих словах, сказанных Жалмену, — будто она к нему «всей душой». Кто знает, что на уме этого человека: может, он что дурное задумал против Улмекен? А она, не дай бог, еще решит, что тут и ходжа замешан, что это он повинен в ее новой беде, ох, доведаться бы, какой! И тогда — прощай, покойная, уютная жизнь в доме радушной, заботливой вдовы!
Улмекен возилась у очага, готовя ужин. Заслышав стук копыт во дворе, она вышла и, когда ходжа спешился, отвела ослика к хозяину, Омирбеку.
За ужином ходжа был веселый, оживленный. Он рассказал, как сдавал хлопок на приемный пункт, сколько там было народу — чуть не весь аул, и как Жиемурат и Жалмен помогли ему получить деньги, причитавшиеся Улмекен еще за прошлогодний хлопок. У вдовы просветлело лицо:
— До чего же хорошие люди! Как о других-то пекутся. Дай-то бог им организовать колхоз! Уж так бы я была рада за них. И душа покойного порадовалась бы вместе со мной.
— Да, дай-то бог... Тогда и безродные вышли бы в люди, и всем бы, как молвится, по лепешке досталось: и бедным, и богатым. В дружной-то семье и такие бедолаги, как мы, обрели бы силу. Возле сильного и слабый сильным делается... Да только поговаривают, будто, как закончится уборка, так Жиемурат уедет от нас.
От этой вести Улмекен приуныла. Она хотела было сказать, что тогда, значит, батрачком останется над ними хозяином, но вовремя сдержалась, вспомнив, как ходжа защищал Жалмена.
Заметив тень на ее лице, ходжа решил, что она опять горюет о муже, и ободряюще проговорил:
— Келин, что проку-то раны свои бередить? Что ушло, того все одно уже не вернешь. Хоть бы ты и в тысячу раз больше слез лила да кручинилась. Только сама ослабнешь! Рождение, смерть — все в воле божьей. Ты уж крепись. О сыне думай, для него себя береги. Отныне твое счастье — в его счастье, да будет его жизнь легка и безоблачна!
Улмекен было неловко перед ходжой: человек намаялся за день, ради нее же стараясь, а теперь ему приходится еще и утешать ее. Слабо улыбнувшись, она сказала:
— Хорошо, кайнага, не стану больше себя изводить — ни мне, ни другим от этого не легче. Надо мириться с тем, что предначертано аллахом. А Жиемурату и Жалмену спасибо за их доброту, дай им бог счастья! И тебя, кайнага, пусть одарит аллах своими милостями и на этом, и на том свете... Ох, жаль только, что этот добрый джигит покидает нас, — со вздохом добавила она.
— Жить-то всем хочется.
— Как ты сказал, кайнага?
