— Я говорю: кому охота от ножа-то погибать. Жиемурат, видно, смекнул, что ежели он будет тут за колхоз ратовать, так и с ним могут расправиться. Вот и порешил удрать, от греха подальше.
— А не слышал, кайнага, как в других-то местах с колхозами?
— Да всякое толкуют. Где, вроде, появились колхозы а где — приказали долго жить.
— Как так?
— Ну, распустили их, что ли. Да я ведь понаслышке об этом знаю. Мало ли что люди болтают.
— Мой-то хозяин все волновался — как бы наш аул не отстал от других, не припоздал бы с колхозом-то. Ох, и зачем он только так торопился! Вот и накликал беду на свою голову.
— А как ему было не торопиться? Он ведь большевик. Нелегко ему приходилось, жил меж двух огней. Райком-то, говорят, ох, как на них нажимал! Как он мог пойти против райкома?
В люльке заплакал ребенок. Ходжа, оставив горячую пиалу, вскочил с места и поспешил к малышу.
Хотя все в ауле и знали, что Айхан и Дарменбай учатся грамоте, готовясь к отъезду в город, никто всерьез не верил, что они и вправду уедут.
Однако скоро стало известно, что район торопит Жиемурата с отправкой его «учеников» и они вот-вот должны оставить аул.
Кое-кого всполошила эта весть. Суфи Калмен тут же бросился к Жалмену, тот выслушал его со снисходительной усмешкой.
— Не порите горячку, суфи. Пусть себе едут. Я же говорил — так для нас даже лучше.
Ответ этот не успокоил суфи, он не находил себе места от растерянности и тревоги. В таких случаях он обычно старался уйти из дома, заглядывал к кому-нибудь из соседей и, посидев там за кокнаром, постепенно обретал душевное равновесие. Чаще других он наведывался к Бектурсыну-кылкалы — к Бектурсыну в козьей шубе. Так прозвали его потому, что он ни зимой, ни летом не расставался со своей шубой из козьей сыромяти.
Приход суфи доставлял старому Бектурсыну мало радости. Тот взял за правило каждый раз напоминать старику, что это у него в доме справлялся той, оборотившийся потом поминками, да еще добавлял зловеще:
— Уж не умышленно ли ты закатил этот той — чтоб под шумок легче было убрать Айтжана?
Не один суфи высказывал подобные подозрения: Жалмен в разговорах с Бектурсыном тоже с каким-то значением упоминал о гибели Айтжана, пристально глядя в глаза старику.
Бектурсын уже привык к подобным намекам, и все-таки при словах суфи у него холодом обдавало сердце, а суфи словно считал, что если он явится к старику без этих слов, так тот не угостит его чаем.
Вот и теперь, пожаловав к Бектурсыну, он завел речь о злополучном тое, об убийстве Айтжана, и у старика зашлось сердце, он пробормотал в ответ что-то невнятное, однако радушно предложил гостю место на кошме — не без оснований полагая, что тот пришел побаловаться кокнаром.
Сам же, накинув на плечи козью шубу, вышел во двор за дровами.
Бектурсын славился своим гостеприимством, щедрым хлебосольством, кто бы ни посетил его дом — он всем был рад, за компанию мог даже выпить немного кокнара, и никто еще не уходил от него обиженным или недовольным.
Когда старик уже заканчивал колоть дрова, он увидел проходившего мимо Омирбека и зазвал его к себе.
Суфи, лежавший на почетном месте и занимавший чуть не всю кошму, с недовольным видом и без особой охоты потеснился.
Когла Омирбек уселся рядом, Бектурсын, глотнув из пиалы, где после суфи еще оставалось немного кокнара, сумрачно проговорил:
— Этот той вот у меня где, — он провел ребром ладони по горлу. — До сих пор из-за него мучаюсь.
Омирбек, выцедив в себя целую пиалу кокнара, поинтересовался:
— Это как же?
— Да вот так. Затаскали в ГПУ. Как допросят, так берут письменную клятву, чтобы я, значит, никому ни слова.
Суфи, казалось, уже спавший, вдруг открыл глаза, но сделал вид, будто не слышал разговора между хозяином и Омирбеком, а только восхищенно поцокал языком:
— Пай-пай, ну и крепкий у тебя кокнар! — старики вежливо промолчали, а суфи неожиданно заговорил о ходже. — Что вы про нашего ходжу думаете? Золотой человек, а?.. Сама доброта.
— Да, всем он по душе пришелся, — подтвердил Омирбек. — Вон как об Улмекен-то заботится.
— Ходжа достоин всяческого уважения. Зло-то легко творить. А вот на доброе дело не всякий способен. И те, кто почитает праведника, взявшего на себя заботу о сирых и обездоленных, наверняка попадут в рай.
— Так, наверно, в Коране сказано? — спросил Омирбек.
Суфи важно кивнул:
— Разумеется. Разве бы я осмелился проповедовать истины, не запечатленные в святых книгах?
— А почему же мы тогда не почитаем Советскую власть? Ведь она пригрела не одного сироту да бедняка. А как у нас в ауле на ее заботу ответили? Пролили кровь ее посланца, неповинную кровь...
Суфи не нашелся, что ответить, и притворился задремавшим, борода его уткнулась в грудь. Но скоро он поднял голову и, допив остывший чай, сказал:
— Айтжан — большевик.
— Так большевики и советская власть — одно.
— Кхм... Да мы бы к ним с полным уважением, если бы они не мутили народ, не сеяли рознь и вражду, не выступали бы против аллаха и его верных слуг.
