Старики слушали суфи с удивлением. Прежде он не дерзал открыто высказываться против большевиков, старался держаться подальше от политики. С чего это он вдруг так осмелел? Видно, кокнар ударил ему в голову. Полагая, что суфи разболтался спьяна, старики не перечили ему, а он, видя, как они покачивают головами, принял это за молчаливую поддержку своих слов и продолжал:
— Говорят, у вас будет партячейка. И Жиемурат намерен в ней верховодить. Потому он и отсылает Дарменбая на учебу.
— А я слышал, что он собирается уехать после уборки, — сказал Бектурсын.
— Верно, и я об этом слышал, — подтвердил Омирбек, гладя свою белую бороду.
— Как же, уедет он по своей воле! Вот если ему помешают забрать в руки партячейку — тогда, конечно, что ему тут делать?
Омирбек нахмурился. Он успел уже привязаться к Жиемурату, ему нравилось, что тот тверд в своих намерениях, умеет держать слово, понимает душу честного труженика, хлопочет о вдовах и сиротах, и каждое слово, произнесенное против этого славного джигита, причиняло старику боль.
Не желая давать его в обиду, Омирбек сказал:
— А я так думаю, что все это пустые разговоры — про нашего Жиемурата. Языки-то у людей без привязи. Парень приехал к нам создавать колхоз — какой же ему прок уезжать с пустыми руками?
— Да кому ж это неизвестно, что он тут ради колхоза! — и голос, и глаза у суфи были трезвые, словно он и не пил кокнар. — Он сам нам об этом говорил. Только есть хорошая пословица: пускай лучше в скачке победит свой на жеребенке, чем чужой на иноходце. Так что было бы куда сподручней, ежели бы всем у нас заправлял кто-нибудь из наших, аульных.
Омирбек сердито глянул на суфи:
— Слышал бы вас Жиемурат.
— А ты пойди донеси! — суфи залился тихим смехом. — Больно я испугался!
— Что я, мальчишка, ябедничать? — Омирбек насупил седые брови. — Неладное говоришь!
Суфи иронически посмеивался, дабы показать, что его не так-то легко сбить с толку, а на душе у него скребли кошки.
Он явился сюда, чтобы припугнуть Бектурсына намеками на его участие в убийстве Айтжана и прибрать его к рукам. Этот проклятый Омирбек сегодня попутал ему все карты. Откуда он только взялся, шайтан его побери! А он сам-то тоже хорош, распустил язык!.. Хотел указывать — пришлось спорить. Промашку дал, промашку! Бектурсын-то, кажется, держит сторону Омирбека, все поддакивает ему, а суфи и не слушает. Верно говорится: будешь труса все время пугать — так он осмелеет. Бектурсыну так часто повторяли, будто он повинен в гибели Айтжана, что угрожающие намеки перестали, видно, на него действовать. Суфи все больше чувствовал, что нынче перестарался. С этими людьми ухо надо держать востро и не очень-то откровенничать.
Пиалы с чаем уже опустели, а огонь в очаге горел высоко, ярко, и тепло от него нагоняло дремотную истому.
Жена Бектурсына, которой пока не нужно было ухаживать за гостями, получив передышку, принялась мотать пряжу.
Следя за тем, как мелькает в ее руках моток, Бектурсын сказал:
— Ты бы все-таки побереглась: узнает Жиемурат, что прядешь хлопок, так нам обоим не поздоровится.
— А чем жить крестьянам? — поспешно вставил суфи. — Будет и Жиемурат прижимать народ, так это против него же обернется!
Омирбек погладил бороду:
— Опять не то говоришь! Как это чем жить? Сдашь хлопок государству, оно тебе заплатит деньги. А на деньги можно купить что душа пожелает. Мой тебе совет, келин, не увлекайся пряжей, беду наживешь.
Приближался срок послеобеденной молитвы. Суфи вышел во двор, чтобы совершить ритуальное омовение. Омирбек и Бектурсын последовали его примеру.
Как ни старались аульные активисты обеспечить своевременную сдачу хлопка государству, как ни напрягали силы сами крестьяне на уборке хлопчатника, — на приемный пункт хлопка попало куда меньше, чем предполагалось и планировалось. Хозяйства, которые, по расчетам Жиемурата, должны были бы привозить на хлопкопункт не менее десяти пудов в день, сдавали по шесть, по семь пудов. Жиемурат ломал голову над этой загадкой, но разгадать ее не мог.
Когда он поделился своим недоумением с Жалменом, тот без раздумий заявил:
— Знаешь, кто съедает недостающий хлопок? Шыгыршык. Эта штука чуть не в каждом доме имеется.
Сам Жиемурат видел шыгыршык лишь в детстве, в домах, у земляков. Но здесь, в ауле Курама, он часто встречал крестьян в одежде из маты — грубой хлопковой ткани. А Жалмен — тот, верно, наперечет знал, у кого из крестьян есть дома шыгыршык.
— У кого, например? — спросил Жиемурат.
— Да трудно сказать... Хозяева-то прячут их подальше, понимают: увидим — отберем.
«Верно, — подумал Жиемурат, — никто не будет держать шыгыршык на виду».
