Жиемурат присел на кровати, стоявшей у стены, выжидательно поглядывая на неурочных гостей, — их ночное вторжение и удивило его, и встревожило.
Подавив волнение, Жиемурат с приветливой улыбкой указал рукой на место рядом с собой и на постель, с которой его подняли:
— Заходите, садитесь.
Пришедшие расположились кто где: одни на постели, другие прямо на полу, а суфи Калмен, в котором Жиемурат заподозрил главаря, прошествовал к его кровати и сел возле него, кривя губы в надменной усмешке.
Последним вошел Серкебай, он пристроился позади всех, у самых дверей, рядом с Бектурсыном-кылкалы, который сидел, опираясь спиной о печку. Брови у всех были насуплены, и вид не предвещал ничего доброго, но никто не решался заговорить первым, крестьяне только молча переглядывались.
Понимая, что они явились к нему неспроста, Жиемурат подбодрил их:
— Что ж молчите? Слушаю вас.
Он отыскал взглядом Бектурсына — тот сидел недвижно, словно шуба его приросла к печке, в позе унылой и задумчивой. Жиемурату стало даже жалко его — ведь хозяин-то рачительный, трудолюбивый.
Суфи Калмен незаметно кивнул Серкебаю: начинай, мол, ты! Тот откашлялся и, обращаясь к Жиемурату, извиняющимся тоном произнес:
— Жиеке, братец... Вот, достойные люди пришли к тебе с просьбой.
Выражение лиц у пришедших было вовсе не просительное, скорее воинственное, но Жиемурат ответил Серкебаю дружелюбно и радушно:
— Вы знаете: я всегда к вашим услугам. Если что могу сделать для вас — сделаю.
В разговор вступил суфи. Он повел речь издалека:
— Говорят, глубина — затягивает, сила — ломит. Ты, верно, перепугался, когда мы заявились к тебе вот так, всем скопом. Но, хотя среди нас аксакалы, мы к тебе — верно сказал Серкебай — с просьбой.
Жиемурат не понял, куда он клонит, но не стал его перебивать и сделал рукой знак, чтобы он продолжал. Оглаживая черную пышную бороду, суфи заговорил — спокойно, неторопливо, взвешивая каждое слово:
— Брат мой! Со дня сотворения человека люди относятся друг к другу с уважением, вниманием и заботой. Вернее — аллах повелел им это. Но вершить добрые дела — нелегко, а вот на злые не требуется ни особого ума, ни сил душевных, ни времени. Зло можно сотворить мгновенно! Недаром же говорится: не дай бог соколу оказаться в колючих зарослях, не дай бог твоей судьбе зависеть от воли дурного человека. Иного попросишь о чем-нибудь, а он и слушать тебя не желает, и нос задирает к самому небу!.. Ты, сын мой, не из таких. Ты уж давно здесь живешь, знаешь наших людей, их нужды и чаяния. Народ говорит: прибавка в ауле — счастье, убыль — горе. И мы горды и счастливы тем, что в ауле нашем все прибавляется добрых, хороших людей — таких, как ты. Правда, мы понесли и тяжкий урон: какой-то негодяй поднял руку на нашего Айтжана! Но бандит, видно, уж далеко от нас, и что было — того не поправишь и не вернешь. Будем надеяться, что следующий ребенок, как молвит пословица, родится более крепким и здоровым. Я сам постоянно молю аллаха об этом! Так вот, мы к тебе — со всем уважением и считаем тебя своим. Предки наши говаривали: у кого широкий замах — у того и душа широкая. Внемли же нашей просьбе, сын мой. Прояви к нашему аулу великодушие, не лишай крестьян источника жизни...
Жиемурат слушал суфи, стараясь проникнуть в смысл его витиеватой речи. Достал из кармана папиросу, закурил.
Серкебай, решив воспользоваться подходящим моментом, тоже извлек из кармана пузырек с насыбаем, который пошел по рукам. А суфи без передышки продолжал:
— Жиемурат, сын мой, не буду больше томить тебя своими рассуждениями и перейду к сути дела. Мы пришли к тебе с тем, чтобы заступиться за нашего брата...
Жиемурат, уже догадавшийся о цели прихода крестьян, прервал суфи:
— Я ведь вас не однажды предупреждал: хлопок у нас в стране на вес золота. И запрещается использовать его на личные нужды. Ни грамма нельзя оставлять у себя!
— Братец, крестьянину никак невозможно без хлопка. Родимся — он на рубашонку идет. Помрем — на саван. — Это произнес скуластый, худой, как щепка, мужчина — отец Отегена.
Он сидел возле печки, часто кашлял — надрывно, с мукой, сотрясаясь всем телом. Вот и теперь он зашелся в кашле и долго не мог говорить. С трудом отдышавшись, продолжал:
— Пшеница нас кормит, хлопок одевает — так повелось еще со времен нашего предка, Адама-ата. Лишишь нас хлопка — заставишь ходить в чем мать родила.
— Вы неправы, ага! — спокойно возразил Жиемурат. — Все, что необходимо, вы можете приобрести на деньги, которые государство платит вам за хлопок, бери любой товар — что душе угодно. И сколько угодно! Ну, неужто вам не надоело ходить в мате — она ведь только кожу дерет! Да И жен своих пожалели бы — бедняги чуть не с головой зарываются в эти проклятые козаки, торчат там с утра до ночи, словно в могиле!
Помолчав немного, он лукаво усмехнулся:
