— Ха-ха, давно я ждал подобного случая! — и, в миг посерьезнев, резко сказал: — Жиемурат сам себе роет яму! Ишь ты, как он тихо-мирно жил тут до сих пор — будто девица на выданье. Для всех был хорош! Поглядим, как он теперь покрутится. Ведь в ауле почти во всех домах сохранились и шарык, и шыгыршык. Я знаю каждого, у кого они имеются, да не трогал никого — чтобы не восстановить против себя. А Жиемурат сам подбросил на костер соломы, нам только спичкой чиркнуть — и он сгорит в этом пламени.
— Ну, говори, что нужно делать?
— А вот что. Мне лучше остаться в стороне — будто я ни чего не знаю, не ведаю. А ты потолкуй с народом, расскажи, из-за чего пострадал Бектурсын-кылкалы. И с ним самим поговори, пусть он соберет соседей, поведает им о своей беде и о жестокости Жиемурата. Уверен, не найдется никого, кто не дрожал бы над своим шыгыршыком и не вознегодовал бы на Жиемурата. Вот и поведи всех к нему!
— Ты тоже там будешь?
— Нет. Мне это ни к чему. А Бектурсына, в крайнем случае, я выручу. Вызволю из беды.
Суфи хотел спросить, почему Жалмен боится сам возглавить недовольных крестьян, но, пораскинув умом, решил, что тот прав, — нельзя ему раскрываться раньше времени.
Разговор их продолжался недолго. Ведь недаром молвится: пеки лепешки, пока горяч тандыр. Нужно было поторапливаться, не говорить, а действовать.
Суфи застал Бектурсына-кылкалы в самом мрачном настроении. Жена его тоже сидела пригорюнясь и молчала. А сынишка, опершись локтями о сундук, заливался горькими слезами, и каждый раз, как он громко всхлипывал, отец в ярости восклицал:
«Олим!.. Чтоб тебе помереть!»
Хозяйке, видно, тоже досталось от старика — все лицо было в синяках, зеленых, как ее платье.
При виде этой картины суфи чуть заметно усмехнулся и, поздоровавшись с хозяевами, заговорил ободряющим тоном:
— Что нос-то повесил? Один ты, что ли, хлопок утаил? Да в каждом доме можно найти шыгыршык. Этак Жиемурату на весь аул придется составлять акты, да всех и отправить в ГПУ. Ты вот что. Стенаньями-то горю не поможешь. Собирайся и иди к Жиемурату. Пусть он знает — все в ауле скрывают хлопок! Будет шыгыршыки у всех крестьян отбирать, так поднимет против себя весь аул!
От этих уверенных слов Бектурсын воспрял духом; распрямив спину, он с надеждой посмотрел на суфи. И жена его осмелела — оглядевшись, пожаловалась гостю:
— Ох, кайнага, вы только полюбуйтесь: совсем взбеленился — такой разгром тут учинил! Ну, ладно, мне влетело — ведь сынишку чуть до смерти не прибил!
— Сын-то при чем? — с упреком сказал суфи. — Ведь знаешь: от глаза ребенка ничего не скроешь.
— Уж расстарайтесь для него, кайнага, помогите ему.
Бектурсын уставился на суфи своими большими глазами:
— Что, говорите, делать-то надо?
— Пойти к Жиемурату.
— И донести на соседей? Ой, суфи-ага, гоже ли это? Меня-то с этим хлопком за руку поймали, сам опростоволосился, старый дурень, так почто ж я теперь буду других-то выдавать?
— Ай, дорогой! Разве ж я говорю, чтобы ты выдавал кого-нибудь? Ты сговорись с соседями, убеди их вместе с тобой идти к Жиемурату. Пусть он видит, что все в ауле — заодно. Вы так ему скажите: мол, государство у нас народное, значит, и хлопок — для народа. Так не все ли равно — сдавать его государству или самим обработать и пошить одежду себе, женам, детям? И ежели вы будете держаться дружно и стоять на своем, так куда ему деваться-то?.. Не пойдет же он против народа!
Доводы суфи показались Бектурсыну убедительными, он согласно кивнул и спросил:
— С кем поговорить-то?
— Потолкуй с Турганбеком, с другими соседями. Я тоже подберу человек пять-шесть. Все вместе и двинемся к Жиемурату, и вот увидишь, он из властителя превратится в покорного раба!
Бектурсын и его жена, как завороженные, глядели на суфи: вот уж вправду, кладезь премудрости!
Хозяйка, забыв о недавней ссоре с мужем, ласково улыбнулась ему и, поднявшись с места, принялась готовить чай.
Во время чаепития суфи, значительно глянув на Бектурсына, проговорил:
— Помнишь, Айтжан однажды обнаружил хлопок в доме Омирбека и составил на него акт? Худо-то все кончилось не для Омирбека — для Айтжана! И ежели кто еще вздумает прижать к ногтю простого крестьянина, так и на него найдется управа.
— Не говори так! — испугался Бектурсын. — Не дай бог, чтобы опять кровь пролилась! Да падет тогда на тебя гора Каратау!..
— Да я так, вообще. Сам я никому не желаю зла. Пусть только начальники ведут себя смирно, не обижают народ... Да что ты расселся-то, будто прирос к кошме? Вставай, одевайся. Я тоже пошел.
Поместив под кроватью отобранный у Бектурсына шыгыршык, Жиемурат отправился на хлопковые поля — проверять, кто сколько собрал хлопка.
Он и не заметил, как наступил вечер. Домой вернулся поздно. Через силу проглотив несколько пригоршней плова, Жиемурат собрался было прилечь в углу за печью, чтобы согреться и хоть ненадолго соснуть, но в это время за дверью послышались громкие голоса.
Не успел он одеться, как в комнату без стука ворвалась группа людей. Они не удосужились даже поприветствовать хозяина, остановились у входа, хмурые, разгоряченные.
