— Так ведь не на сторону же отдаст, а в общий котел. Говорят в народе: тысяча людей плюнет — образуется море. Если каждый ради общества хоть одним быком пожертвует — сколько же это быков будет? И все — наши! Одного отдам — сотней буду владеть. Посуди сам: положим, посадит каждый из нас по яблоне. Это какой же сад зашумит! И каждый пройдется по нему и, любуясь, скажет: мой сад! А так — торчало бы у наших дворов лишь по одной яблоньке, и повалил бы их первый же ветер... Эх, ходжеке, я-то думал, ты человек мудрый, самостоятельный, а ты поешь в один голос с суфи Калменом. Ей-богу, ваши речи походят друг на друга, как куски маты с одного шарыка...
Убедившись, что продолжать спор не только бесполезно, но и рискованно, ходжа придвинул к себе чайник и, наливая чай в пиалу, пробормотал:
— Да что вы на меня напали, Омирбек-ага? Я что слышал, то и говорю.
Неожиданно в разговор вступила хозяйка:
— А ты моего старика послушай! Да припомни, как в народе-то молвится: две сильней одного, трое — двух, а о четырех и говорить нечего. Ежели весь наш аул все добро воедино соберет — это ж какое богатство получится! А власть обещает дать нам железного тулпара — коня крылатого!
— Э, что с него толку! — ходжа пренебрежительно махнул рукой. — Повидал я этих железных шайтанов. Они ж неживые, встанут — с места их не стронешь! А если и пашут, то так, что доброго урожая не жди.
Омирбек глянул на него недоверчиво:
— И что ты за человек — во всем ищешь лишь одно дурное!
Ходжа уж и не рад был, что начал этот разговор. Как говорится, нашла коса на камень. Поставив пиалу на дастархан, он наморщил лоб, будто бы задумавшись, а сам исподтишка наблюдал за хозяевами.
Омирбек примолк, думая о чем-то своем. Старуха, взяв большую деревянную миску, начала накладывать в нее дымящийся плов. Когда плов был подан, ходжа оживился:
— Твоя правда, твоя правда, Омирбек-ага! Только с новой властью и открылись у нас глаза. Ну, кто я такой? Бездомный бродяга. Но нынче никто меня этим не попрекает, я теперь всем ровня...
Чувствуя, что ходжа пошел на попятную, Омирбек подобрел, смягчился, хотя и не мог взять в толк, почему гость сперва накинулся на колхозы, а потом вдруг поспешно отступил. Запустив пальцы в плов, старик поднял на ходжу потеплевший взгляд и дружелюбно произнес:
— Это ты верно сказал: глаза у нас открылись. Далеко стало видно... Говорят: в месяце пятнадцать дней светлых, пятнадцать темных. А у нас все темные были. Но наконец-то аллах приметил и нас, горемычных. Нынче мы вышли на свет — как же нам не благодарить за это советскую власть? Вот я сегодня утром говорил с Жиемуратом...
Омирбеку хотелось поделиться с ходжой своими заветными думами, но жена сердито оборвала его:
— Не надоело языком-то молоть? Ох, и болтун!
Старик осекся. Следовало бы незаметно перевести разговор на другое, дабы гость не подумал, будто он испугался жены, но нужных слов не находилось, и Омирбек только растерянно моргал глазами.
А ходжа воспрянул духом. Он знал, что утром у Омирбека побывал Жиемурат, и заявился-то к старику затем, чтобы выведать, о чем у них был разговор. Теперь для этого представился удобный момент, и ходжа поспешил им воспользоваться.
— Хау, женге, что ж это вы своему мужу рот затыкаете? Это он-то болтун? Да в век не поверю! У нашего Омирбека-ага каждое слово на вес золота, — он повернулся к Омирбеку. — Да вы не стесняйтесь, ага, говорите. Меня вам нечего опасаться, я ведь такой же бедняк, как и вы. Эх, доля-то моя погорше вашей! Говорите, ага. Я вам не чужой, не сторонний. А что спорил с вами — так это по недомыслию. Темные мы еще люди, темные...
Омирбек слушал ходжу, а сам тем временем пристально к нему приглядывался.
— Ходжеке, а ведь я вас прежде где-то видел. Никак вот только не вспомню — где...
Ходжа почувствовал себя так, будто его на морозе окатили ледяной водой. Но он постарался не выдать своей тревоги и беспечно ответил:
— А, когда со многими людьми встречаешься, легко их перепутать. Мне вот тоже иногда кажется, будто я знаком с человеком, а потом выясняется: впервые его вижу.
Ходжа силился говорить как можно беззаботней, а самого трясло, как в лихорадке, хотя в комнате было тепло. Однако, поскольку ему так пока ничего и не удалось узнать об утреннем визите Жиемурата, пришлось вернуться к разговору на эту тему:
— А Жиемурат-то наш — ох, и хитер!
Старик бросил на него подозрительный, неприязненный взгляд:
— Почему так считаешь?
— Посудите сами, ага. Всех, кто пользуется тут уважением, он усылает из аула.
— Это кого же?
— Дарменбая, к примеру. Айхан. Хоть она и девушка, но ума ей не занимать стать, могла бы верховодить здешними женщинами.
Омирбек молчал.
— Я-то сам к Жиемурату со всей душой... Но в ауле говорят: он, мол, хочет избавиться от активистов, чтобы без них собрать партячейку и чтоб его, значит, назначили секретарем... Люди этим недовольны...
И опять он не дождался ответа от старика. Больше того, он видел, что Омирбеку не по душе его речи.
Совсем смешавшись, ходжа пробормотал, что сам-то он уважает Жиемурата, и собрался уходить:
