— Ну, и что с того? Важно, что он умеет найти проникновенные слова, хватающие за сердце. Ты послушай его: как начнет разливаться соловьем — не враз и разберешься, врет он или говорит правду, — Жалмен помолчал. — Хм... Вот если бы ему удалось убедить народ, что Жиемурат — сын бая, обманом пробравшийся в партию. Потому, мол, он и обращается с людьми как со скотиной: гонит в лютый мороз на работу, взваливает на них непосильное бремя... И этим преследует тайную цель: вызвать в народе недовольство советской властью... Как, правдоподобно звучит? Да будь он истинным большевиком — разве измывался бы так над простыми крестьянами?.. Хм. Если бы в ауле поверили этому — считай, Жиемурату крышка!
Серкебай быстро повернулся к Жалмену:
— Дело говоришь!.. Подумайте, джигиты: если мы срочно что-нибудь не предпримем — арбуз выпадет из наших рук. Тогда нам крышка, а не Жиемурату. Признаюсь: с этим строительством конторы мы крепко просчитались. Ведь как теперь все может обернуться? Как только контора будет построена, Жиемурат наверняка туда и переберется.
— Ну и пускай, — безразлично сказал ходжа.
— Э, нет! В моем-то доме ему все-таки приходилось сдерживаться. Он ведь хитрый и осмотрительный — как сорока. Тут, при мне, то ли из осторожности, то ли по другой какой причине, он не решался собирать народ, открыто агитировать за колхоз. А сядет за свой стол в конторе, так люди сами к нему потянутся, и уж он тогда развернется... Мужик-то он башковитый, всем головы заморочит: кого припугнет, кого обольстит сладкими речами. А мы и ведать не будем — о чем он толкует с людьми...
Жалмен недовольно поморщился: его покоробила эта похвала по адресу Жиемурата, но он подавил раздражение и рассудительно проговорил:
— Вот еще что нам надо постоянно иметь в виду. Мы должны активней привлекать крестьян на свою сторону и ссорить Жиемурата с его сподвижниками. Пусть он останется в одиночестве — как дерево, лишенное ветвей. Вот и будем кумекать: как обрубить эти ветви. Я тут придумал один ход... Знаете Бибихан, дочь Садыка? Так вот, я просватал ее за Отегена. Парень может нам пригодиться. Но эта красавица, вроде, приглянулась и Давлетбаю. А Отеген ревнив, и если мы натравим его на Давлетбая, то они сцепятся, как кошка с собакой. Тогда мы скажем Жиемурату, будто Давлетбай как соперник Отегена ведет против жениха нечестную игру, прижимает его, использует свое должностное положение. Ну, как?.. Жиемурат ведь таких вещей не любит. Вот мы и вобьем клин между ним и самым верным его соратником.
Жалмен торжествующе оглянулся и тут же насупился, заметив на лице ходжи явное разочарование.
— Эх, братец, — сказал ходжа, — сучья-то рубить — рука отнимется. Куда надежней — с корнем вырвать само дерево! Оно, конечно, опасно: дерево-то может и на тебя повалиться. Да зато, коли уж с ним справишься, как вздохнешь-то спокойно! Зачем сотню раз замахиваться, когда можно одним махом все покончить? Ну, да ладно, будь по-твоему, наше дело — слушаться тебя, Жалмен…
В аул снова прибыл следователь из ГПУ.
Встретившись с Жиемуратом, он сказал:
— Будем подводить итоги.
В комнате Жиемурата, где он обосновался, перебывал чуть не весь аул, пришлось даже приостановить строительство конторы, шедшее полным ходом.
На этот раз следователь разрешил присутствовать на допросах Жиемурату, Жалмену, Темирбеку, им было позволено даже самим задавать вопросы.
Два дня бился следователь со свидетелями, а следствие, казалось, ни на шаг не продвинулось вперед. Никак не удавалось найти конец нити — чтобы распутать клубок.
Свидетели от всего отнекивались: ни о чем они не знают, ничего не видели и не слышали. Однако после каждого допроса следователь что-то отмечал в своей тетрадке.
Жиемурат скептически усмехался: он уже потерял всякую надежду на успешный исход дела.
В последний день Жалмен, отвечавший за явку свидетелей, привел к следователю суфи Калмена.
Обращаясь к нему, следователь задал вопрос, который не раз уже звучал в этой комнате:
— Где вы были в ночь, когда произошло убийство?
— На тое, у Бектурсына, — спокойно, как заученный урок, ответил суфи.
— В чьем доме?
— В доме Садыка.
Следователь что-то записал в тетрадку и поднял на суфи острый, испытующий взгляд:
— Кто еще с вами был?
Суфи принялся неторопливо перечислять, кто, кроме него, находился в ту ночь в доме Садыка. Следователь часто останавливал его, уточняя, кто где сидел, что делал, не выходил ли из дома.
— Так. Ну, а кого не было на тое?
— Не припомню.
— А сидел ли с вами Омирбек-ага?
— Как же, сидел!
— Все время сидел? С начала до конца тоя?
— Вроде, припоздал он немного. И ушел раньше других.
— Это вы точно помните?
— Вроде, точно.
— А не фантазируете?
Суфи погладил свою белую бороду:
— С моими-то сединами — грех лгать!
— Скажите: клянусь Кораном, что все в моих словах — правда!
Суфи повторил клятву.
Следователь внезапно рассмеялся, Жалмен подхохотнул ему, и суфи, хотя и не понимал, что их развеселило, тоже растянул рот в улыбке.
Так же внезапно следователь оборвал смех и снова напустил на себя строгость:
— Итак, вы утверждаете, что Омирбек-ага ушел еще до полуночи?
