Когда Жиемурат повел народ в лес, за турангилем для стройки, Жалмен сказал, что ему нужно ехать в район, поторопить работников ГПУ с розысками убийцы Айтжана, и ускакал — в снег, в пургу.
Вернулся он лишь через день и, не заглядывая домой, спешился возле землянки Садыка. Тот, заслышав конский топот, выбежал навстречу гостю, пожал ему обе руки, провел в помещение.
Жалмен, отогревшись, поинтересовался, как работали люди в лесу, много ли нарубили турангиля, накосили камыша.
Садык, желая порадовать батрачкома, сказал, что крестьяне трудились в охотку, и сам Жиемурат старался от них не отстать.
К его удивлению, эти ответы лишь омрачили гостя, он хмуро переспросил:
— Так, говоришь, и Жиемурат рубил деревья?
— А что ж ему, стоять сложа руки — в эдакий-то мороз?
— Ну да, ну да... Мороз... — Жалмен еще больше насупился. — И как только ему не совестно мучать людей в такую погоду?
Садык хотел было возразить ему, но не решился. Он знал, как коварен и жесток Жалмен: ввяжешься с ним в пререкания, так он того и гляди донесет на тебя в ГПУ или еще как-нибудь отомстит, от него не жди добра!.. Вон, в прошлом году как он замытарил соседа Садыка, Ералы, найдя у него дома мешок с хлопком, — тому волей-неволей пришлось податься из аула куда глаза глядят. А может, батрачкома подослал сам Жиемурат, узнать, что у него, у Садыка, на уме? Так или иначе, но Садык почел за лучшее промолчать.
И Жалмен не стал развивать своей мысли: он, в свою очередь, побаивался Садыка. Нынче и не угадаешь, с кем можно, а с кем нельзя быть откровенным!
Желая перевести разговор на другое, он, строго глянув на Садыка, спросил:
— Ты когда думаешь все зерно сдать? — и, заметив, как тот побледнел, добавил как бы между прочим: — Да, а как с тем нашим делом?
Садык, не успевший еще оправиться от растерянности, вызванной первым вопросом, непонимающе уставился на Жалмена:
— С каким делом?
— Хау, забыл, что ли? Ну, насчет Отегена.
У Садыка отлегло от души, лицо прояснилось:
— Что ты, как можно забыть? Помню, все помню.
Когда Жалмен был здесь в последний раз, он засватал за Отегена дочь Садыка, Бибихан.
Садык сказал, что сам-то он согласен отдать дочку замуж, но ему нужно переговорить с женой, Сулухан — верблюдицей. Со старухой они так ни до чего и не дотолковались, больше этого разговора Садык не поднимал, а время шло, и он начал уже было забывать о сговоре с Жалменом.
Теперь батрачком сам напомнил о нем старику:
— Ну?.. С женой договорился?..
Садык покосился на старуху, та молчала, уперев взгляд в землю, тогда он торопливо кивнул:
— Договорился, а как же!
Жена метнула на него взор, полный гнева и презрения, и сердито поджала губы.
Жалмен встал:
— Вот и ладно. Будем считать, что согласие получено — можно готовиться к свадьбе.
Как только он ушел, Сулухан напустилась на Садыка:
— Ты что, спятил, старый дурень? Зачем сказал, что мы согласны?
Садык поморщился, будто проглотил кислое яблоко:
— А ты помолчи — так-то оно лучше будет. Ум-то, гляжу, короче, чем у курицы. Недаром тебя верблюдицей прозвали. Что ты, не знаешь нашего батрачкома? Попробуй с ним не согласиться, так со свету сживет. Последнее отберет. И налогами замучает. — Он вздохнул. — Да и чем плох Отеген? Скота-то у них вон сколько... Да еще, говорят, богат скотом его дядюшка, который живет у озера Канлыкол. — И опять из его груди невольно вырвался горький вздох. — А дочка-то все одно рано или поздно покинет родное гнездо: такая уж доля всех дочерей. Все одно не быть ей светочем нашей жизни. Недаром молвится: была своя дочь, ушла, стала навек чужая. Какая разница — к кому она уйдет? И так, и так — отрезанный ломоть.
Садык своей волей ни за что не согласился бы продать свою дочь за богатый калым, да одолела проклятая бедность. До сих пор он не в состоянии был справить поминки по отцу, умершему лет десять назад.
Правда, в позапрошлом году он с великим трудом наскреб немного денег и купил телку. Телка принесла теленка — но жалко было его резать. А тут еще Жалмен со своими налогами... Нет, без чужой помощи не выбраться из нужды!
Старуха, как только он заговорил, притихла, — не подобало жене вступать в спор с мужем, — и хотя с лица ее не сошло недовольное выражение, посочувствовала Садыку:
— Эх, горемыка старый, сколько забот-то навалилось — аж кости трещат... Так ты хочешь калым скотом взять? Говорят, нынче это не дозволено. Следят за этим... Может, возьмешь деньгами?
Садык просиял от радости:
— Ох, женушка, ну и молодчина! Ну, чистое золото! Только не зря говорится: нынче — деньги, завтра — зола. Нет уж, скотинка — она надежней. Да и много ли мне надо? Лишь бы поминки по отцу справить, покуда сам живой.
Старуха покорно молчала — ведь речь шла о ее покойном свекре.
А Садык, почувствовав себя свободней, оживленно продолжал:
— Э, да что попусту толковать, одним нам это все одно не решить. Среди людей ведь живем — будем держать совет с родней да соседями.
— Не забудь поговорить с пятидесятником и десятником.
— Верно, старая, в таком деле не обойтись без Темирбека и Бердимбета. Да и без Жиемурата — он ведь сейчас самый главный в ауле.
