Темирбеку показалось, что хозяин скрывал истинную цель визита ходжи, но он не стал больше его расспрашивать, зная, что Турганбек умеет держать язык за зубами. К тому же ведь, и правда, могло быть так, что ходжа забрел сюда в поисках крова.
Когда ходжа вернулся, Темирбек, не любивший окольных путей и предпочитавший в разговорах краткость и точность, сразу же приступил к делу:
— Я к тебе вот зачем, Турганбек-ага... Скоро мы начнем принимать народ в колхоз. Помнишь поговорку: память остается и от хорошего человека и от плохого? Оставил бы ты по себе добрую память. Вступил бы в колхоз первым, а? Как ты на это смотришь?
— Э, говорят, один человек, желая прославиться, осквернил колодец. А я, значит, прославлюсь тем, что надо мной весь аул смеяться будет? — Турганбек сощурил глаза в лукавой улыбке. — Ох, советчик, ох, добрая душа!
Темирбек тоже расхохотался:
— А ты не забывай, хорошо смеется тот, кто смеется последним! Вот кто за свое добро будет цепляться да один со своим клочком земли останется, тому-то потом уж наверняка будет не до смеха. И не в первых колхозников, а в последних единоличников все пальцами будут тыкать! Так что — выбирай…
Жалмен еще не успел прийти в себя после комсомольского собрания, на котором выступала Айхан, а уж Жиемурат готовился созвать новое — всего аула.
Вне себя от бессильной злобы, Жалмен принялся обходить дома земляков, — вроде бы для того, чтобы известить людей о предстоящем собрании, а на самом деле с целью вызнать, кто как настроен и чью сторону будет держать.
Заглянул он и к своим сообщникам. Суфи встретил его — темнее тучи. И сразу же накинулся:
— Это что же делается! Нам уж и житья не дают. Слыхал, что говорила обо мне комсомольцам дочь Серкебая? А ты уши развесил, готов быть и глухим, и немым, лишь бы тебя самого не трогали!
Жалмену эти слова были как нож в сердце. Он ведь сам присутствовал на комсомольском собрании, и во время выступления Айхан сидел, как на горячих угольях, сжавшись в комок, словно еж, и в душе браня Серкебая последними словами.
Ему не терпелось высказать самому Серкебаю все, что он о нем думает, но до сих пор он не мог с ним встретиться.
Теперь же, выслушав суфи и разделяя его возмущение, Жалмен твердо решил поговорить с Серкебаем. Не в силах усидеть на месте, он торопливо распрощался с суфи и чуть не бегом направился к дому Серкебая.
«Ну, я ему покажу! — бормотал он в ярости. — Ну, он у меня попляшет!»
Жалмену повезло: Серкебай оказался дома, а Жиемурат ушел в новую контору, подготовить ее к завтрашнему собранию: навести порядок, растопить печь.
Схватив хозяина за ворот телогрейки, Жалмен поволок его в комнату Жиемурата. Серкебай не сопротивлялся, только дрожал всем телом, и ноги, ставшие ватными, цеплялись за земляной пол. Он чуть не ударился головой о косяк.
Держа его за загривок, как кошку, Жалмен швырнул Серкебая на стул, сам сел напротив, тяжело дыша, бешено сверкая глазами:
— Кто у вас в семье хозяин — ты или твоя дочь? Ты что, не можешь укоротить ей язык?
— А что стряслось, Жалеке? — заплетающимся языком спросил Серкебай.
— Будто он не знает! Твоя драгоценная Айхан, едва заявившись в аул, успела уже затянуть в комсомол эту бесстыжую, дочь Садыка, да мало того — на собрании, при всем народе, оскорбила почтенного суфи Калмена!
В глазах Серкебая мелькнуло оживление:
— Значит, дочка моя уже коготки показывает?
— Она рассудка лишилась! Мы-то считали ее своим человеком, радовались, что она займет большую должность, а она режет нас без ножа! Активность, видишь ли, проявляет! Перед молокососами выставила суфи Калмена бессовестным лжецом! Если ты не прижмешь ей хвост — будешь отвечать! И уж мы сами тогда найдем на нее управу. Запомни: станет и дальше воду мутить — не сносить ей головы! Да будь она дочерью хоть самого бога — от меня не дождется пощады, и другим не позволю ее щадить!..
Серкебай, прищурясь, перевел взгляд на окно, чтобы Жалмен не заметил в нем злорадного блеска.
— Слыхал пословицу: сделал — не жалей! — медленно проговорил он. — Я ведь предупреждал, что учеба не пойдет дочери на пользу. Ты чуть не силой заставил меня послать ее в город. Что ж теперь кипятишься-то?
— А ты не вали вину на других! Айхан твоя дочь!
— Верно. Родное дитя. Как же я ее обуздаю? Это ж все равно что палец себе отрезать.
— Уж не знаю, как. Была бы у меня дочь и выйди она из повиновения, так я бы льняным шпагатом зашил ей губы, чтоб она и слова не могла вымолвить! Ну?! Призовешь свою Айхан к порядку?
— Да будь моя власть... я бы небо сделал землей, а землю небом!
— Ты со мной в кошки-мышки не играй! И не прикидывайся дурачком! Над собственной-то дочерью ты пока властен!
— Хорошо, Жалеке, хорошо. Я попробую с ней поговорить.
— И урезонить ее!
— Урезоню, урезоню. Ты только успокойся.
Жалмен постепенно начал остывать, опасливость брала верх над яростью: он все чаще озирался по сторонам, с тревогой поглядывал то на дверь, то на окно.
Понизив голос, спросил:
— Ты, вроде, слышал разговор Давлетбая с Садыком. Что Садык ему пообещал?
— Ай, на собрании узнаем.
Жалмен опять взорвался, как арбуз, упавший на землю:
