— Ты свои шутки брось! Разговор у нас серьезный! Сам знаешь, как важно, чтобы у нас было больше сторонников, чем у Жиемурата.
— Знаю. Только зачем кипятиться-то? Больно ты норовистый стал, чуть что, вспыхиваешь, как сухой саман. Эдак и сам сгоришь, и от нас только шкура останется. Ты не горячись! До любого места можно и добежать, и дойти шагом. Как говорят в народе, сохраняй мудрость да спокойствие, тогда и на арбе зайца догонишь. Нам-то сейчас особенно надобно терпение, не то погубим себя прежде, чем Айхан нас погубит. А ты горячишься. Если бы ты не кричал на меня, а говорил тихо, спокойно, разве мы не поняли бы друг друга? Э, тогда б мы договорились еще быстрее!
— Учи, учи меня, дурака! Ишь, набил себе голову всякой премудростью! Так пусть она при тебе и останется. А слушаться будешь — меня! Что-то ты, гляжу, расхрабрился. Самостоятельность стал проявлять — вроде своей дочки. Задрал нос, когда у тебя Жиемурат поселился, теперь опять хорохоришься! Ты что, забыл наш уговор? Предупреждаю в последний раз: будешь мне перечить — пеняй на себя. И заранее подбирай себе место — в аду или в раю.
— Да разве ж я перечу? Я говорю: давай, Жалеке, уважать друг друга. В одной упряжке арбу-то тащим! А ежели мы начнем еще и друг с дружкой цапаться, так скоро располземся, как тесто из шигиновой муки. Я ведь Айхан не защищаю. Дай срок, обломаю ее. Обещал — значит сделаю. Поговорю с ней нынче же вечером.
— Покруче поговори!
— Э, ты же сам советовал, когда она приехала: не власть употреблять, а хитрость.
— Так то — раньше. А теперь больно много воли она взяла!.. Ну, ладно. С этим порешили. Так что же все ж таки Садык-то сказал?
— Да что, ты его не знаешь? От него слова путного не добьешься. Крутит, как всегда. Скажет-то одно, а сделать может другое! — Серкебай, вытянув шею, наклонился к Жалмену: — Тут вот еще чего надо опасаться. Не сегодня завтра вернется в аул и Шамурат. И ежели он прикатит на тракторе — худо наше дело. Трактор-то многих за собой в колхоз потянет... Вот как нам тут быть?
У Жалмена от ярости помутилось в голове, и он не сразу понял, что ему втолковывает Серкебай.
А когда до него дошел смысл сказанного, вскинул голову и в упор посмотрел на Серкебая:
— Ты что советуешь?
— Я-то? — Серкебай пожевал губами. — В народе поговаривают, будто тому, кто сел на трактор, недолго суждено жить. Наглотается пыли, надышится бензином и маслом, глядишь, и трех лет не протянет. Ты поговори с суфи или ходжой, пусть они попугают родителей Шамурата: мол, трактор может лишить их единственного сына. Парень-то навряд ли ослушается отца да мать.
Жалмен почесал в затылке, выражение его лица смягчилось, он даже покровительственно улыбнулся Серкебаю:
— Хм, а ты, оказывается, можешь давать и дельные советы.
Не успел Серкебай проводить Жалмена, как пришла Айхан — радостно возбужденная, раскрасневшаяся от мороза и ветра. И встретилась с мрачным, не предвещавшим ничего доброго взглядом отца…
В новой конторе, состоявшей из трех комнат, печь была затоплена еще со вчерашнего вечера. Двое джигитов поддерживали огонь. Когда с улицы открывалась дверь, в помещение врывались клубы морозного пара.
С утра здесь хлопотали Жиемурат, Давлетбай и вернувшийся с учебы Дарменбай: подмели самую большую комнату, поставили стол и скамейку, на полу настелили камышовые циновки.
То один, то другой подходили к стенам и трогали свежую штукатурку: не подсохла ли.
К полудню к конторе начал стекаться народ. Новое здание высилось гордо и строго, словно бы аксакал, призванный мудро решать аульные споры.
Над дверью алел кумачовый лозунг: «Все в колхоз!»
Многие крестьяне давно не виделись друг с другом, они сбились в кучки, завязались оживленные разговоры:
— Послушаем, послушаем, что нам скажут.
— Неужто ж силком будут в колхоз загонять?
— Суфи говорил: скоро аллаха отменят.
— Э, пустое все! Мало других слушать — самим соображать надо.
— А все, кто уезжал учиться, уже воротились.
— Глянь-ка, Шамурат!
— Ишь ты, в фуражке!.. Видать, тоже в большевои подался?!
Когда Шамурат вошел в контору, его подозвал к себе Темирбек. Они поздоровались, и Темирбек спросил:
— Значит, закончил учебу? Поздравляю.
Шамурат потер ладонью свою бычью шею, с досадой проговорил:
— Закончить-то закончил. Пора на трактор садиться. А старики мои шум подняли.
— Чего шумят?
— А, спроси их! — Шамурат зачем-то снял фуражку, пригладил черные волосы. — Кто-то им наболтал, что трактористы больше трех лет не живут. Ну, они в крик: брось, мол, и думать о тракторе, не оставляй нашу старость одинокой!
Темирбек покачал головой:
— Ну и народ! Чего только не выдумают!
Кто-то из слышавших их разговор со смешком бросил:
— Что, сглазят его через три года? Или приговорят к смерти?
Вокруг рассмеялись. А Шамурат, заметив своих друзей, поспешил к ним. Хоть Шамурат только что жаловался Темирбеку на трудность своего положения, однако не терял бодрости духа, сам старался поднять у других настроение, нахваливал колхозное житье-бытье.
