Когда Давлетбай, крутя в руках карандаш, объявил, что продолжает записывать желающих вступить в колхоз, — уже многие потянулись к столу. С собрания Жиемурат вышел в настроении бодром, приподнятом. Он с наслаждением вдыхал чистый, студеный воздух. К ночи мороз вновь стал крепчать. Но уже чувствовалось дыхание подступающей весны, и в холодном воздухе, казалось, веяло запахами трав, пробивающихся сквозь землю.
Перед мысленным взором Жиемурата развертывалась сладостная картина целинных просторов, где волнами бескрайнего моря маслянисто чернели пласты земли, вспарываемой новенькими лемехами, и до слуха доносился далекий, волнующий гул тракторов.
Жалмен возвращался домой тоже довольный — прежде всего самим собой: Темирбек и Дарменбай после собрания извинились перед ним, Жиемурат разговаривал с ним уважительно, даже с долей почтения. Всем он сумел пустить пыль в глаза!
У самого дома он встретился с ходжой. Ни словом не перемолвившись, они вышли в степь, которая начиналась сразу за домом и тянулась до лесной опушки, и направились к лесу.
Стояла полная луна, и ночь была светлая. Высоко-высоко в небе горели звезды. На севере одиноко сияло созвездие Семи воров — Большая Медведица, а в самой вышине, в звездном мигающем хороводе, царили Тарези — созвездие Весов.
Путников пугал этот свет — луны и звезд. Они шли, воровато оглядываясь, и молчали, потому что их пугал и ветер, который мог донести их слова до аула.
Уже шагая по лесной тропе, они вздрагивали от каждого шороха, от треска сучьев, ломавшихся под ногами.
Лишь очутившись на безопасном расстоянии от аула, от людей, Жалмен решился начать разговор и накинулся на ходжу с яростной бранью:
— Пусть сгорит твой дом, осел! Что я вчера говорил тебе, безмозглому идиоту?
— Интересное дело! — оправдываясь, пробормотал ходжа. — Кто мог подумать, что собрание так затянется! Сам-то я опоздать боялся.
— Собственной глупости тебе надо было бояться!
— Что уж ты так... — Лицо у ходжи жалобно сморщилось. — Вреда-то особого я не причинил.
— Ну, и пользой наши карманы не наполнил! Ладно. Завтра займешься этим... Отегеном.
— Парень-то и так у нас в руках. Только действовать теперь все труднее.
— Ты что ж, считаешь, что они все наши карты уже раскрыли? Рано труса празднуешь! Сам видел — авторитет Жалмена высок, как никогда! Только теперь и действовать! Тем более, что времени у нас мало.
Договорившись о том, что им предстоит сделать, заговорщики вышли из леса.
Дома после собрания Жиемурат долго размышлял о поведении Жалмена. Что оно значило? Почему он, вместо того, чтобы обстоятельно высказаться в ответ на просьбу крестьянина, решил вдруг разыграть обиду? Хм... Почему же разыграть? Может, его и впрямь задело, что никто из президиума не предложил ему выступить? Но ведь другие-то не ждали особого приглашения. У кого накипало на душе, тот и держал речь. До порядка ли тут, до очередности — в такой раскаленной атмосфере? И Жалмен, зная, что к его словам в ауле прислушиваются, мог бы тоже не особенно чиниться, а от души поддержать товарищей. А он, в общем-то, лишь мельком сказал о колхозе... Нет, что-то тут не то!
Мысли о Жалмене не оставляли его и во время ужина, и после того, как он зашел в свою комнату. Но как только Жиемурат отогнал их от себя — в сердце вспыхнула радость: ведь главное-то удалось, колхоз создан!
«Колхоз создан! Создан!» — ликующе повторял он про себя, в волнении прохаживаясь по комнате.
В дверь заглянула Айхан. Жиемурат круто повернулся к ней, радушно пригласил:
— Заходи, заходи.
Айхан смущенно сказала:
— Я почитать хотела... А отец, когда лампа горит, не может спать. Можно, я у вас почитаю? Вы еще не ложитесь?
— Да я и сам хотел — за книжку. Волнуюсь, понимаешь, надо успокоиться. Ты приляг, отдохни, так удобней будет.
Сам он сел за стол, раскрыв перед собой книгу: Айхан пристроилась на его постели, опершись локтем о подушку.
Но она только делала вид, будто читает. А на самом деле думала об отце и о Жиемурате. В другое время отец ни за что не разрешил бы ей зайти в комнату к постороннему мужчине. Почему же он сейчас с легкой душой отпустил ее к Жиемурату? Ой, как хорошо, что отпустил!
Прикрывая лицо книгой, Айхан тайком покосилась на Жиемурата. В свете лампы глаза его казались глубже, а кожа смуглей. Айхан уже знала, что любит его. И жалела, что девушкам не дозволялось первыми говорить о любви.
В комнате было тихо. Айхан не слышала ничего, кроме слабого потрескиванья фитиля в лампе и тревожного стука собственного сердца.
Она видела, что Жиемурат тоже отвлекся от книги и о чем-то задумался.
«О чем он? Да уж не обо мне — иначе бы оглянулся, молвил хоть слово. Все его мысли колхозом заняты. А может, есть у него суженая на стороне? Тогда почему же ни сам он писем не пишет и не получает ни от кого? Ох, какой серьезный, строгий джигит! Вот мы одни, а он и внимания на меня не обращает. Не улыбнется, не пошутит, не одарит ласковым словом. Может, самой заговорить?.. Нет, девушке не подобает начинать разговор с джигитом!»
