Когда Дарменбай вышел к ним, кто-то крикнул:
— Хау, Дарменбай! Давай, выкладывай все как есть!
Просьба эта выражала общее желание. И Дарменбай, подойдя поближе к толпе, подробно рассказал, как гнались они за бандитами, как помог им старый фонарщик и как обнаружили они главаря в одном из старых могильных склепов на вершине Кран-тау.
— Это был Жалмен. Это он поджег контору и зарезал ходжу, а до этого убил Айтжана. Вместе с ним мы схватили одного из его сообщников. Сотрудники ГПУ увезли их в район. Но бандит напоследок ранил Ауезова.
По толпе прошел гневный ропот.
Омирбек снова выступил вперед:
— Видите, дорогие, нынешнее-то имя колхоза обагрено кровью хороших людей.
— Верно, Омирбек-ага! — поддержал его Садык. — Надо назвать наш колхоз так, чтобы имя его напоминало нам об Айтжане-большевике. Ведь Айтжан жизнь свою отдал за колхоз.
Не утерпел и Турганбек:
— Стой-ка! А что, если нам так и назвать колхоз — «Большевик»? Ведь у нас, каракалпаков, в обычае — давать имена с праведным, светлым смыслом! А что благородней и чище слова «большевик»?
Уста Нуржан, конечно, никак не мог отстать от других. Солидно откашлявшись, он неторопливо проговорил:
— Это уж точно. Мы теперь знаем, какие они — большевики. Это Айтжан. Это наш Жиемурат. Это — Ленин! Как мы, простые люди, понимаем слово «большевик»? — и он принялся перечислять, загибая пальцы на левой руке. — Большевик — это правда. Это отвага и упорство. Это мудрость. Большевик — это слово тверже стали и мысль острее лезвия ножа. Это... — У него не хватило пальцев, и он заключил. — В общем, подходящее имя для колхоза.
Жиемурат, давно вышедший из дома, стоял, внимательно прислушиваясь к выступавшим.
Выбрав удобный момент, обратился к толпе:
— Значит, вы твердо решили?.. «Большевик»?
— «Большевик»!
— А вы подумали об ответственности, которую налагает на вас это почетное название? Ведь, чтобы оправдать такое имя, надо и работать по-большевистски, не жалея сил.
— Работы мы не боимся!
— Будем работать по-большевистски!
— Будем! Будем!
— Так. Отлично. Тогда я зачитаю вам решение партячейки об изменении названия колхоза. Решение это вполне согласуется с вашими пожеланиями. Слушайте!
Он поднял вверх руку с шапкой, прося тишины. И в наступившей тишине все явственно расслышали деловитый рокот трактора, который распахивал за аулом новую, целинную землю.
Кто поймет их, этих людей? Чудной народ в «Жаналыке». Поди-ка угадай, что думают, чего хотят, чем недовольны. Сколько раз созывали жаналыкцев по разным поводам — и печальным, и радостным, а плохо собирались они. Придет человек двадцать, от силы тридцать, да и то те, кому положено по должности, остальные дома отсиживаются или гостюют в соседних аулах. Спросит на другой день или еще когда Сержанов: «Ты что же это, Есмурза или Бекимбет, не пришел, ведь звали же?» А он, Есмурза или Бекимбет, сдвинув на лоб шапку, почешет пятерней затылок, а чесать затылки жаналыкцы мастера, и ответит: «А что, разве надо было прийти?» Вот так, никому ничего не надо. Одному Сержанову надо.
Нынче вдруг пришли все. Пронесся слух: уходит Сержанов. Оторвались от домашних дел, про гостей забыли. Места под тремя карагачами, что, поди, сто лет стоят, не хватило людям. Места-то много, земля — глазом не окинешь, да тени нет, кроме как под карагачами. А тень летом что тулуп зимой — бережет. Правда, лето только начиналось, кончался май, но небо уже горело огнем саратана, самого горячего месяца года.
Те, кому по, должности положено, пришли рано и заняли тень, остальным пришлось жаться к ним, прибавляя к небесному теплу телесное. Однако напрасно жались. Люди прибывали, а тень сокращалась. Солнце-то на макушку неба забралось, какая тут тень? С ослиное копытце.
Два желания мучили жаналыкцев в этот час: не упустить тень и не потерять из виду Сержанова. Будто последний раз видели и насмотреться не могли. Или того хуже — прощались с товарищем Сержановым.
Он сидел за столом президиума рядом с секретарем райкома Нажимовым и не поворачивал головы, будто боялся лишить своих добрых жаналыкцев радости видеть его в последний раз.
Был Сержанов обычным. Голова гордо поднята, руки сложены на животе. Лицо бесстрастное, строгое и покровительственное. Сколько ни вглядывайся, не поймешь, хорошо ли Сержанову сейчас или плохо, радуется или печалится, жарко или холодно ему. Таким лицо его было и вчера, и позавчера, и неделю, и год назад. Да что год! Все двадцать пять лет, что директорствовал в «Жаналыке».
Наверное, жаналыкцам только казалось, что не выражает ничего лицо Сержанова. Привыкли потому что. А Сержанов и радовался, и огорчался. Улыбался, должно быть. Добр ведь был Сержанов. Никого не обидел за двадцать пять лет, не наказал никого. А было кого наказать, было... Покрикивал иногда, слова бросал нехорошие, если понуждали, такие слова, что женщины уши затыкали, слыша. Но чтоб злые слова, ранящие душу, бросал, не было такого.
