— Правильные слова, воистину мудро сказано... — выспренно промолвил Дуйсенбай. — На кого ж потом обрушили вы меч справедливости и священной мести? Какими подвигами еще прославили имя аллаха?
— Других походов не было, — с сожалением признался Турумбет. — Готовились на юг двинуться, да потом донеслось, будто идут на нас отряды Шайдакова. Подумали, посоветовались между собой главари, решили распустить нас на время, чтоб мы распылились, значит. А затем, когда кликнут, соберемся опять.
Рассказ Турумбета не удовлетворил богатого воображения Дуйсенбая, жаждавшего иных картин. Стоило ли из-за этого жертвовать тремя коровами и рисковать конем? Подумаешь, подвиг — изрубили десяток безоружных голодранцев! Оно хорошо, конечно, что изрубили, только мало. Мало! Вот если б против Шайдакова пошли и голову его сюда на подносе — другое дело. А то распылились, герои!..
— Ну, я вам все рассказал, — превозмогая дремоту, поднялся Турумбет. — Только прошу — никому ни полслова.
Дуйсенбай усмехнулся лукаво:
— Я тебя выдам в руки властей. Как бандита.
Одним движением Турумбет вырвал из-за пояса длинный кинжал, схватил Дуйсенбая за руку:
— Зарежу!
— Да ты что, с ума сошел? Шутки не понимаешь! — замахал свободной рукой Дуйсенбай. — Сядь.
Турумбет спрятал кинжал, уселся на прежнее место.
— Вот возьми, — протянул ему узелок Дуйсенбай. — Спрашивали тут многие, куда, мол, пропал Турумбет. Сказал, каждое утро на заработки уходишь. Запомни! А это твой заработок: бархатное платье и платок для матери, шелковое платье для жены и для тебя кое-что имеется. Понял?
— Понял, — подвинул к себе узелок Турумбет. — А какие новости в ауле?
— Проспишься — все расскажу. Спокойной ночи!
Уже померкли звезды и забрезжил рассвет, когда, злой и усталый, Турумбет переступил порог собственной юрты.
И снова потянулись дни, однообразные, как песчинки, пустые, как такыр. Томясь от постоянного безделья, Турумбет слонялся по аулу, распугивал ребят, играющих в ашички, похабно зубоскалил над дехканами, ковыряющимися на своем клочке земли. Односельчане отвечали ему единодушной неприязнью и колкими насмешками, которые, впрочем, до Турумбета не доходили. Эх, когда б не страх перед Таджимом, какое он рассказал бы им — сразу прониклись бы уважением! Но Турумбет молчит — многозначительно, с достоинством истинного нукера.
Недели две назад Айтбай-большевой чего-то толковал ему про тещу — больная, мол, несчастная, одинокая совсем. Но Турумбет лишь отмахнулся: ему-то что? Ну, пусть живет себе как знает, Турумбет — простите — не дурак, чтобы сажать ее себе на шею, — с него и Джумагуль достаточно вполне!
Айтбай колол сначала Турумбета какими-то жалостными словами — про чувства, старость, человечность, потом, рассердившись, стал поносить и угрожать. Ну, погоди, подумал Турумбет, нагрянем мы сюда с Таджимом, припомню тебе эти слова! Все я тогда тебе припомню! И что с женой моей на улице шептался — спасибо, мать сказала, — и что людей на смуту подбиваешь, и вообще...
Но время шло, а вестей от Таджима не было. Турумбет ежедневно справлялся у бая, не пора ли собираться в путь, но Дуйсенбай, хоть и прикидывался хранителем страшной тайны, тоже ничего сказать не мог. А Турумбету не терпелось поскорее оседлать коня и, закинув винтовку за плечи, отправиться туда, где льется кровь дармовых баранов и стреляет в котле расплавленное масло. Он смеялся сейчас над своими прошлыми страхами и, ощущая себя грозным нукером, рвался в поход.
Но и сегодня, как вчера и позавчера, он возвращался от Дуйсенбая ни с чем. Забыли про него или, может, разуверились в его преданности? Сомнения разбередили душу Турумбета, расстроили, ожесточили... Он шел, тяжело переставляя ноги, заложив руки за спину, степенно наклонив голову, — с тех пор как вернулся с «заработков», он ходил уже только так — солидно, с достоинством бывалого мужчины, погруженного в глубокое самосозерцание.
Еще не доходя до юрты, Турумбет услышал голос матери:
— Я не звала ее сюда, не приглашала! Вы привезли — вы и держите ее у себя!
— Где ж ваше человеческое сердце? — спокойно увещевал знакомый мужской голос. — Вот придет Турумбет, увидите, сам предложит ей остаться в доме.
— Милые мои, зачем же принуждать? Как говорится, насильно мил не будешь, — посльшался другой, слабый и надтреснутый, женский голос. Где-то Турумбет уже его слышал. Но где?
